— Успокойтесь, Ганс! — Назимов обнял его за плечи. — Мы хорошо понимаем, что существует две Германии. И мы никогда не смешаем нацистов с немецким народом. Ненавидя нацистов, мы желаем немецкому народу подлинной свободы и счастья!
— Как я благодарен вам за эти слова! — Из глаз учителя брызнули слезы. — Будущее Германии — в дружбе с советским народом. Если я выйду из этого ада живым, то всю оставшуюся жизнь посвящу бла­городному укреплению этой дружбы.
—- Вы и здесь можете заниматься этим делом,— тихо сказал Назимов. — Здесь особенно нужна прав­да людям.
— Я это делаю по мере своих сил. Мимо них прошел, низко согнувшись, какой-то заключенный. Остановившись неподалеку, он прику­ривал огрызок сигареты, в то же время прислуши­вался к разговору друзей. На груди у него — зеленый винкель уголовника.
— «Муха», — предостерег Назимов.
— Да, здесь много «мух»,— понял Ганс. — На чем я остановился? А-а, так вот... Моего брата начали изводить головные боли. Обращался к врачам, те говорят, что все в порядке. «Что понимают терапев­ты, пойду-ка я к хирургу», решил брат. Хирург ис­следовал его голову и заявил, что требуется опера­ция. Брат согласился. Через три дня он вернулся домой. От болей и следа не осталось...— Ганс краем глаза взглянул на уголовника и, убедившись, что тот прошел дальше, замолчал.
— Продолжайте, — попросил Назимов.
— Так ведь это же анекдот. Я не люблю анекдо­тов... Так, на всякий случай запомнил парочку, — объяснил Ганс.
— Мне ведь они тоже могут пригодиться. Расска­зывайте, чем кончилось,
— Да разве вы никогда не слышали? Немецкие
политзаключенные часто рассказывают эту побасен­ку. Конец таков: бывший больной живет припеваючи,
чувствует себя превосходно, голова больше не болит. Но однажды его встречает на улице хирург, делав­ший операцию. «Прошу прощения, — говорит он. — Я должен сообщить вам об очень неприятном и при­скорбном случае. Из-за спешки при оперировании мы позабыли вложить в ваш череп мозги. Если бы вы за­шли завтра, мы бы исправили эту ошибку». — «Бла­годарю вас, — отвечает брат, — для меня мозги те­перь лишняя обуза...» — Ганс оглянулся и, прикрыв рукой рот, засмеялся: — «Я уже вступил в национал-социалистскую партию», — сказал мой брат.
— Злой анекдотик! — расхохотался Назимов.
— Да, да! Вот такие безмозглые твари и привели Германию к катастрофе. О, проклятые!
На огромной площади, залитой красным светом уходящего солнца, перед воротами комендатуры не­сколько узников понуро толкали из конца в конец тяжелый железный каток. Они день за днем утюжат каменную мостовую, и без того ровно обшарканную десятками тысяч деревянных башмаков, в которые обуты заключенные. Бессмысленная, бесконечная ра­бота. Но если узник хоть на минуту оставит это по­стылое занятие, он нарушит орднунг — лагерный по­рядок — и рискует получить пулю от шарфюрера. Очень часто так и случается: утром каток начинают толкать семь-восемь узников, а к вечеру в живых остаются трое или четверо. Они все равно должны толкать каток до конца смены, а утром начинать все снова.
Назимов, не в силах больше смотреть на несчаст­ных каторжников, сказал в раздумье:
— Скоро кончится карантин. Куда-то нас по­шлют?
Карантинников с каждым днем все больше инте­ресовали и тревожили одни и те же вопросы: в какую команду каждого зачислят, что заставят делать: по­шлют ли на каменоломню, или на земляные работы, на завод, или — выращивать овощи? Может, запрягут в фурколонну, а то заставят толкать каток? И в группах и один на один заключенные только и гово­рили об этом.
Советских людей отправляли на самые тяжелые работы. Назимов совсем не надеялся, что ему доста­нется работа полегче, тем более — он флюгпункт.
Однако сейчас, разговаривая с Гансом, Назимов интересовался не работой. Он уже знал, что хотя Ганс и не коммунист, он — видный антифапжст. От Баки не ускользнуло, с каким большим уважением относятся к учителю немецкие политзаключенные — они приходили к нему и из Большого лагеря. Баки надеялся, что в будущем ему удастся через Ганса связаться с немецкими подпольщиками.