Странно, — он не слышал выстрелов, гулко разо­рвавших лесную тишину. За какую-то долю секунды перед залпом инстинкт самосохранения заставил его откинуться назад. Он скатился под обрыв, даже не оцарапанный ни одной пулей.
Палачи или торопились куда-то, или поленились спуститься вниз, но, постояв на краю оврага, они сели в машину и уехали.
До ночи Назимов лежал среди убитых, потом встал и побрел наугад, сам не зная куда. Страшное было у него состояние, он как бы замер весь, окоче­нел. Но постепенно сознание прояснялось, он понял, что действительно чудом избежал смерти. Все суще­ство его охватила буйная радость жизни. Он бросился бежать. После нескольких дней голодных скитаний Баки снова пойман. Его избили до полусмерти, бро­сили в лагерный карцер — в каменный мешок, сырой и темный.
Он ожидал нового расстрела. И опять случилось невероятное; его, даже не допросив, отправили в тот же рудник, поставили на самые тяжелые работы. Отдышавшись, Назимов подыскал отважных товари­щей и третий раз бежал. Они разбрелись по одному и вскоре были переловлены. Теперь Баки уже считался самым «злостным преступником», упорно не желающим подчиняться законам рейха. Его заковали в кандалы, привезли в город Галле и передали в руки гестаповцев.
Гестапо — это не лагерь для военнопленных, не по­лицейская каталажка, не обычная тюрьма. Здесь жертва непременно будет уничтожена. Но прежде чем убить человека, гитлеровские палачи вытянут из него жилы, растопчут достоинство, постараются вымотать все необходимые сведения, растлить душу.
Еще недавно Назимов в самые тяжелые минуты жизни не очень утруждал себя раздумьями. Он был человек действия, решения принимал мгновенно. Но теперь, на допросах, он заставлял себя думать над каждым словом, чтобы не поддаться обману, провока­ции и не потерять то главное, что было для него доро­же жизни: честь и достоинство советского человека.
Что больше всего тревожило Баки? Здесь его по­чему-то не били. Более того: стали всячески подчер­кивать, что к нему относятся лучше, чем к другим подследственным. Неужели он, советский подполков­ник, дал этим извергам хотя бы малейший повод на­деяться, что они сломят его волю?
Как бы там ни было, майор Реммер вел допросы непринужденно, пытался философствовать или же балагурить. Вот и сейчас он заявил с усмешкой:
— Русские, должно быть, беглецы от рождения. Знаете, сколько сейчас бродит по немецкой земле русских военнопленных, сбежавших из концлагерей? Что-то около ста двадцати тысяч! Фюрер провозгла­сил недавно: сейчас самое опасное для нас — Восточ­ный фронт, и не менее опасны беглецы, рассеянные по всей Германии. Конечно, все они скоро будут из­ловлены. В наших способностях вы имели возмож­ность убедиться, — опять улыбнулся он. — Что делать с пойманными беглецами? В каждом случае мы бу­дем поступать в зависимости от того, что представ­ляет собою тот или иной военнопленный... — Реммер передернул плечами, пощелкал пальцами.— Возьмем, например, вас... — Он не закончил фразы и переско­чил на другое:— Мы любим порядок. А русские толь­ко и умеют нарушать его...
Он помолчал, дожидаясь, что ответит подслед­ственный. И, не дождавшись, продолжил:
— Впрочем, вы ведь не русский. Вы смелый, не­зависимый, гордый человек, подполковник Назимов, — продолжал Реммер, пряча усмешку.
Откинувшись на спинку плюшевого кресла, он посмотрел на пленного испытующим взглядом. Потом закурил сигарету, подвинул золотой портсигар ближе к Назимову.
— Не желаете?.. Как угодно... Так вот, мы зна­ем о вас абсолютно всё! — теперь в голосе его отчет­ливо прозвучала угроза.
Во время последнего боя, когда Назимов был ра­нен, в кармане у него лежал партийный билет, коман­дирское удостоверение личности, бумажник с послед­ними письмами из дома, фотокарточки жены Кадрии и дочери. Когда он стал поправляться, то ничего в карманах у себя не нашел. Должно быть, все доку­менты находились теперь в руках гестаповцев. Поэтому Назимов не счел нужным отрицать некоторые факты своей биографии.
— Что вам нужно от меня? — резко спросил он. — Да, я советский подполковник, коммунист! Ничего другого вы от меня не сможете узнать.