— Этак полбарака завтра не встанет,— сокру­шался Николай. В бессильной ярости он сжал кула­ки.— Палачи, гады! За что губите людей?..
На медицинскую помощь нечего было рассчиты­вать. «Нет ли врача среди заключенных? — мелькну­ло в голове Задонова. Но он тут же отогнал эту мысль.— Что может сделать врач без лекарств, без инструментов?»
— Воды, воды! — стонал Назимов.
Достав из-под изголовья консервную банку, с ко­торой не расставался, Задонов, с трудом ступая ме­жду спящих вповалку людей, кое-как добрался до бака. Но в нем не было ни капли воды. Тогда Нико­лай направился в умывальную, нацедил воды из крана.
Он смочил больному губы, лоб. Теперь Баки сто­нал тише. Николай знал: в прошлом приятель его никогда не болел тяжело. Значит, организм у него крепкий. «Может быть, завтра полегчает»,— успокаи­вал себя Задонов. Надо лечь, иначе и сам обессиле­ешь. Место его уже было занято. Он насилу втиснул­ся между спящими.
На рассвете температура у Назимова немного спала, дыхание стало ровнее. Баки очнулся. В голове туман, все же он отчетливо сознавал, где находится. Положение его почти безнадежно. Когда температура опять начала подниматься, он с ужасом подумал: «Кажется, всё».
Впервые за вес время страданий в плену у него навернулись слезы.
— Николай,— позвал он друга.— Если сумеешь вернуться на родину, передай моим... Скажи Кадри и всем... ты знаешь, я не был предателем!
Наутро Назимов уже никого не узнавал, даже Задонова и Ганса, часто склонявшихся над ним. К сча­стью, в этот день заключенных еще не погнали на работу.
За ночь что-то произошло с пленниками. При раз­даче завтрака хотя и возобновился галдеж, но он уже не был таким возбужденным и озлобленным, как вчера. Людям будто совестно стало друг перед дру­гом. Здоровые с участием смотрели на больных, ме­тавшихся в бреду.
— Я пойду разузнаю, нет ли среди заключенных врача,— вызвался Ганс.
Вернулся он опечаленный.
— Заболело больше половины барака,— говорил он упавшим голосом,— Врача нигде не нашел.
Именно в эту минуту к ним пробрался мужчина, невысокий, лет пятидесяти, кареглазый, с густыми, уже седеющими бровями. Красный треугольник с буквой «Ч», пришитый к груди его куртки, свидетельствовал, что это был чешский политзаключенный.
— Друг? — спросил он у Задонова на чистом рус­ском языке, указав на Баки.
— Да,— подтвердил Николай.— Заболел вот. Ле­карство бы...
Чех отрицательно покачал головой и тихо, мед­ленно, как бы взвешивая каждое слово, заговорил:
— Если ваш друг сам не выздоровеет, ему не по­может никакое лекарство. Поняли меня?.. Ведь в Бухенвальде нет больных. Есть лишь живые и мертвые. Так сказал штандартфюрер СС Кох.
Открытое ив то же время строгое лицо чеха было мужественным и спокойным. Он предпочи­тал говорить только правду, хотя и суровую. Не зная, что ответить, Николай в замешательстве взгля­нул на Ганса. Тот по-немецки стал о чем-то просить чеха.
— Я думаю, вы поняли меня? — не слушая Ган­са, опять обратился чех к Николаю.— Состояние больного тяжелое, но, мне кажется, его организм вы­держит. Пусть лежит. Не беспокойте его.— И он на­правился к другим больным.
Это был штубендинст — староста — флигеля «Б» семнадцатого карантинного блока Йозеф. Кем он был до того, как попал в лагерь, за что фашисты посади­ли его — этого Задонов пока не знал. Однако значок политического заключенного не позволял думать о чехе плохо. Правда, в лагере нельзя с первого взгляда верить человеку. Одежду стой или иной нашивкой может надеть любой заключенный. К тому же ни для кого не было секретом, что гитлеровцы назначали старостами блоков и флигелей верных им людей'. Кроме того, известно было, что лагерное начальство широко использовало в своих интересах «зеленых»! то есть уголовников, бандитов. Людей с зелеными треугольниками на груди было вполне достаточно в лагере.
В обед Задонову не удалось раздобыть даже пол­черпака супа. Теперь он сидел, горестно прислуши­ваясь, как дневальные гремели пустыми суповыми бачками. Ему было вдвойне тяжело оттого, что он ни­чего не может дать больному товарищу. Николай ви­дел, как многие заключенные, тоже оставшиеся без обеда, поодиночке тянулись к помойным ямам. Ради се­бя он никогда бы не пошел туда. Но для товарища...