Вот шаги приблизились. В камере Назимова все встали.
Дверь распахнулась. Тюремщики приказали вый­ти четверым: Назимову, Задонову, Александру и Ган­су. Назимов нагнулся, собираясь поднять с пола шапку, сшитую из куска старого одеяла, но получил удар по голове.
Их провели по узким, полутемным проходам, по­том расставили вдоль стены длинного коридора. Здесь уже было собрано человек тридцать — сорок. Но охранники продолжали подводить новых заключен­ных. Некоторые не могли передвигаться самостоятель­но. Их вели под руки товарищи. И даже стоя у стены, соседи поддерживали ослабевших, не давая упасть.
Вдруг где-то вдалеке один за другим грохнули два взрыва. Узники встрепенулись, даже самые слабые
подняли головы. Глаза заблестели радостью, надеждой. С презрением смотрели заключенные на суетню встревоженных гитлеровцев. Задонов наклонился к Баки, собираясь что-то шепнуть товарищу. Пробегав­ший мимо гитлеровец наотмашь ударил его по лицу.
В тот же момент, теперь уже где-то очень близко, громыхнул еще взрыв. Старая тюрьма содрогнулась, лампочки замигали, словно готовые потухнуть. Гит­леровцы сжались, притихли.
Часа через полтора все умолкло. Заключенных начали выводить во двор. В непроглядной темноте скользили тусклые пятна затемненных карманных фонарей. Во дворе тюрьмы маячили силуэты грузо­вых машин с крытым верхом.
Гитлеровцы свирепо понукали узников:
— Шнель, шнель!
Машины одна за другой тронулись. Назимов, на­деясь что-нибудь увидеть, сел поближе к задней двер­це, в которой было небольшое оконце. Сердце его тревожно колотилось, в ушах шумело. Вспомнилась угроза Реммера. Значит, их увозят туда, откуда нет возврата.
Кровавая дорога

После долгой и тряской езды то по темным и без­людным улицам каких-то населенных пунктов, то по таким же темным и безлюдным шоссейным дорогам машины вдруг остановились. Распахнули дверцы. Ноч­ная прохлада пахнула на узников, словно холодом смерти. Прижавшись друг к другу, заключенные ши­роко открытыми глазами смотрели в проем двери. Ох­ранники направили лучи фонарей в глубь машины. Они увидели во взглядах заключенных не страх, не мольбу о милосердии, а жгучую ненависть, презрение, проклятие мучителям.
— Шнель, шнель! — орали гитлеровцы.
Узники по-прежнему сидели, тесно прижавшись друг к другу. Только еще шире раскрылись их глаза, и участилось дыхание, словно не хватало воздуха.
Взбешенные гестаповцы начали хватать пленных за руки, за ноги, стаскивать на землю. Слышалась гру­бая ругань, раздавались звуки пощечин, глухие удары.
Куда их привезли? Что будет с ними? Вконец из­мученные страдальцы с тоской вглядывались в тем­ноту. На фоне ночного неба выступали погруженные во мрак высокие здания с крутыми скатами крыш и узкими вытянутыми окнами, тонкие шпили башен, густые кроны каштанов. На небе плясали отсветы по­жаров. Центр города продолжал все еще гореть по­сле недавней бомбежки. Зарево то усиливалось, то спадало. Временами отблески далекого пламени вы­хватывали из темноты выстроенных вдоль забора босых, оборванных узников. На их измученных лицах в эти моменты проступало торжество. Видны были мрачные фигуры гитлеровцев с автоматами в руках. Затем все снова погружалось во мрак.
Назимов толкнул локтем Александра, стоявшего рядом, и кивком головы показал на каменный забор, возвышающийся на противоположной стороне улицы. Там тоже виднелась шеренга заключенных. Но ма­шин возле них не было. То ли эту группу привезли гораздо раньше, то ли пригнали пешком.
В шеренге Назимова постепенно становилось спо­койнее. Люди уже более внимательно прислушива­лись. Где-то недалеко слышалось пыхтение маневро­вого паровоза, позвякивали буфера вагонов. Значит, их привезли на какую-то железнодорожную станцию. Оставят здесь или отправят дальше?
Вначале из-за нервного напряжения люди не чув­ствовали пронизывающего холода осенней ночи. А сейчас всех охватила неуемная дрожь. Время тя­нулось страшно медленно. Только на рассвете обе группы были построены в колонны. Их погнали на вокзал.
Назимов одним из первых забрался в вагон и успел занять место у окна: он по опыту знал, как это важно. Мало ли какие возможности могут представиться. Во всяком случае, малюсенькое окно, забран­ное решеткой, было без стекол.