— Я пришел к вам не пощады просить! — твер­дым голосом заговорил Рыкалов.— Я ни в чем не ви­новат. Но я и не думаю обижаться на вас. На вашем месте я сам поступил бы точно так же. Но того, что я пережил, не желаю даже врагу своему... Прошу только об одном: когда настанет час разрешите мне идти вместе с вами в бой в качестве рядового сол­дата. Оружия не прошу, сам добуду в бою.
— Вы даете слово советского офицера и мужчины; что говорите искренне? — сурово спросил Назимов.
— Даю! — решительно ответил Рыкалов.
— Я хотел бы верить вам. Но... если обма­нете... — Назимов прищурил глаза.— Вы знаете, как мы поступаем в таких случаях?
— Знаю!
— Ну идите, ждите наших указаний.
Около полуночи Назимов задремал было. Но яви­лись разведчики «Деревянной» бригады, принесли важнейшие новости:
— Подразделения эсэсовской дивизии «Мертвая голова», охраняющие лагерь, садятся в машины и уезжают в сторону Веймара. С внешних постов сни­мают часовых.
Назимов вскочил с места. Лицо у него радостно вспыхнуло.
— Вы не ошиблись, ребята? Хорошо видели? Ведь это уже половина нашей победы!
Но разведчики и сами понимали, что означает бег­ство эсэсовцев.
Теперь только одно могло угрожать: артобстрел или бомбежка лагеря с воздуха. В остальном лагерни­ки, как ни ослабели, все же могли постоять за себя.

59 Свобода!

«... Приказываю: одиннадцатого апреля сего года, в семнадцать ноль-ноль огнем из орудий и пулеметов, бомбардировкой с воздуха и обстрелом термитными снарядами — снести Бухенвальд с лица земли...»
Этого приказа из ставки Кампе ждал уже не­сколько дней. Он весь издергался, но действовать на свой страх и риск в последнюю минуту все же не осмеливался. Он видел, что дело Гитлера оконча­тельно проиграно. Надо спасать собственную шкуру. Чем меньше останется свидетелей всех тех зверств, которые творились в лагере, тем спокойнее для него, Кампе. Но уничтожить лагерь по собственному по­чину он тоже не решался: это означало бы взвалить на себя самую страшную вину. Другое дело—при­каз... И вот — есть этот приказ. Он выполнит его. Он не может ослушаться. Это поймет всякий, кто знает, что такое воинская дисциплина. Кампе взглянул на часы. О, как еще далеко, как далеко! Каждый раз, когда начинал звонить телефон, Кампе вздрагивал. Кто знает, что произойдет за эти последние часы. Уже пал Эрфурт. Открылась прямая дорога на Веймар. В любую минуту из Веймара по проводам может по­слышаться голос американского офицера: «Алло! Приготовьте лагерь к сдаче американскому командо­ванию!»
Кампе боялся этого больше всего. Он стоял в пу­стом своем кабинете. Все уже вывезено — бумаги, об­становка. Ненужное сожжено. Вилла его тоже опу­стела. Чемоданы отправлены специальной машиной. А сам он... Кампе проверил пистолет, снова сунул в карман.
Начальник лагеря был уверен, что никто, кроме него, не знает о секретном приказе. Скорее бы только наступило условленное время. А там телефонный зво­нок, команда — и музыка начнется. Но содержание секретнейшего приказа почти одновременно с канце­лярией Кампе стало известно «Интернациональному центру» Бухенвальда: разведка немецких товарищей сработала неплохо.
Во втором блоке «Интернациональный центр» со­брался на свое последнее заседание. На повестке дня единственный вопрос: вооруженное восстание. Теперь спорить и колебаться больше нельзя. Все ясно. Если придется погибнуть, то — в борьбе. Но не все же погибнут. Немалая часть лагерников будет спасена, благодаря самопожертвованию повстанцев.
Чтобы опередить гитлеровцев, «Интернациональ­ный центр» назначил начало восстания на три часа и приказал всем национальным отрядам немедленно во­оружиться. Только бы сцепиться с охраной, а там гестаповцы не посмеют обстреливать лагерь, иначе пострадают и их люди ».
Над Бухенвальдом встало утро одиннадцатого апреля. Туман рассеялся быстро. Над головой засиял голубой купол неба. Утро было такое прозрачное, чистое, яркое, что в смертельный бой под этим небом как-то не хотелось верить.
У Назимова горели ноги от постоянной беготни. Он еще ничего не знал о решении «Интернациональ­ного центра». Собрался было вздремнуть хотя бы несколько минут. Присел на скамейку, прислонился головой к прохладной стене барака. Но едва сомкнул глаза, как его растолкал связной, сказал, что вызы­вают в «Русский военно-политический центр».