Вдруг Назимов почувствовал, что сосед слегка толкнул его локтем в бок.
— Борис, ты не знаешь, какое сегодня число?
— Боюсь сказать, — не сразу ответил Назимов, занятый своими мыслями. — Должно быть, что-то около пятого октября. Зачем тебе?
— Пятое октября... — со вздохом прошептал Але­ксандр.— Десятого октября тысяча девятьсот соро­кового года была моя свадьба. Значит, через пять дней исполнится три года... Если доживу до этого дня, устрою пир...
Назимов даже приподнялся на локте, хотел спро­сить: «Ты что, Саша, в своем ли уме?.. Какой там пир?..»
Но Александр сам досказал за него:
— Пока еще я не сошел с ума, но если еще не­сколько месяцев проживу здесь, возможно, что гитле­ровские дьяволы свернут мне мозги набекрень...
— Ты брось эти шутки! — сердито сказал Назимов.
- Ах, Борис! Я очень люблю свою жену... Давай поговорим о женах, а? Ведь ты тоже, наверное, тоску­ешь? Нельзя не тосковать о них. В лагере я по памя­ти нарисовал углем портрет жены. Гитлеровцы ото­брали у меня этот драгоценный кусок картона, порвали в клочки. Глупцы! Неужели они думали, что
им удастся вычеркнуть ее из моей памяти? После этого случая ее образ стал для меня еще более свет­лым и дорогим. Ясно вижу ее голубые, бездонные глаза, длинные ресницы, чуть загнутые кверху, за­стенчивую улыбку. На шее у нее была крохотная родинка. Очень мне нравилась эта родинка. Она как-то по-особенному украшала ее... Говорят, бывают мужчины, равнодушные к своим женам. А я не пони­маю их. Если бы перед смертью у меня спросили последнее желание, я попросил бы дать мне каран­даш, бумагу и еще раз нарисовал бы портрет жены.
«Мамед с такой же любовью говорил о своей Айгюль», — мелькнуло в голове Назимова. Он закрыл глаза и представил себе свою Кадрию. Вот она со­всем рядом, в клетчатой юбке, в белой блузке и в та­ком же белоснежном берете. Берет задорно сдвинут набок. Над рекой Дёмой занимается заря. На лугах навстречу солнцу раскрываются цветы. Кадрия тоже напоминает распускающийся бутон.
Назимов даже застонал. А когда Александр опять заговорил о прежнем, он с сердцем оборвал его:
— Хватит! Не береди душу! Очень прошу тебя. Наутро Баки ни с кем не разговаривал, одиноко
стоял в углу.
Николай Задонов подошел к нему, положил руку на плечо.
— Твое настроение не нравится мне, друг, — мяг­ко проговорил он. — Слышишь?..
Назимов отвернулся.
— Скажи, что с тобой? — уже встревожено спро­сил Задонов. — Может быть, ты того... раскаиваешь­ся, а?.. Я про каталажку говорю...
Когда человек глубоко погружен в свои думы, он не сразу вникает в смысл чужих слов. Какая каталаж­ка?.. При чем здесь каталажка?.. Ах вот он о чем... Когда Назимова и Задонова поймали после второго побега, их вначале заперли в обычную полицейскую каталажку, правда, заковав руки и ноги в кандалы, прикрепленные к стене. Назимов, у которого ладони и ступни были небольшие, ночью без труда освободился от кандалов и тихонько подошел к окну. Решетка чуть держалась, ее можно было легко выломать. Но Задо­нов оставался у стены, он не мог освободиться от оков.
— Борис, ты можешь бежать, — сказал тогда Ни­колай.— Но ведь если ты убежишь, меня завтра рас­стреляют.— В голосе его не было ни жалобы, ни просьбы: он просто напомнил.
Назимов мог трижды убежать за ночь. Но он до утра проходил по камере из угла в угол, потом сам продел руки и ноги в кандалы.
— Раскаиваюсь?! — Баки даже побагровел от обиды и гнева.— Слушай, Николай, не смей никогда заикаться об этом. На этот раз — прощаю, а если еще раз напомнишь, дам в ухо, понял?
Задонов рассмеялся с облегчением.
— Вот это ария из нашей оперы! — улыбнулся Николай, — Люблю! — И серьезно добавил: — Не смей киснуть! Не имеешь права.
В тот день никого из них на допрос не вызывали.
— Мы — как собаки, у которых подохли хозяева, никому до нас нет дела, — пошутил француз.
Однако часа в три или четыре ночи в тюрьме вдруг поднялась возня, по коридорам, топоча, забегали охранники. Камеры проснулись. Кого-то выводили в коридор. «Зачем? Что собираются палачи сделать с ними?» — думал каждый заключенный.