57 Буря приближается

Ревела, завывала сирена. Лагерное радио бес­престанно вопило: «Флигер аларм! Флигер аларм!» Теперь почти каждый день, всегда около полудня, над Бухенвальдом пролетали звенья американских бомбардировщиков. Как правило, они держали курс на Тюрингию, Саксонию, Бранденбург. Лагерь зами­рал на многие часы. До отбоя воздушной тревоги пре­кращалась всякая работа. Только санитарная команда из заключенных, по приказу коменданта, оставалась на посту. Да на вышках маячили часовые у заряжен­ных пулеметов. В часы тревоги вокруг лагеря патру­лировали танки: эсэсовцы боялись массового побега заключенных.
Сегодня американцы и англичане бомбили окрест­ности самого Бухенвальда. Вся округа гудела от мощ­ных взрывов. Здесь и там пылали зарева пожаров. Дым и беснующееся пламя поднимались высоко к не­бу, застилая черно-багровым занавесом небосвод. А над лагерем, ревя моторами, проносились все но­вые и новые эскадрильи бомбардировщиков.
— Эрфурт бомбят! Эрфурт горит! — пронеслось
по баракам.
Действительно, бомбы теперь рвались так близко, взрывы были такими мощными, что казалось, подно­жие горы Эттерсберг вот-вот разверзнется и все, в том числе и ненавистный лагерь, провалится в пре­исподнюю. В окнах бараков начали со звоном ло­паться стекла.
Назимов долго стоял у окна, наблюдая грозную картину бомбежки. Что-то невероятное творилось в бараках. Лежали на нарах только те, кому уже было все безразлично. Все остальные, даже самые слабые, но в ком еще теплилась надежда на освобождение,— не могли усидеть на месте: одни ходили из угла в угол, другие просто переминались с ноги на ногу, и все — говорили, говорили. Кто-то утверждал, что зна­ет точно: американские танки, взломав предместное укрепление под Оппенгеймом, прорвались на восток, что теперь эсэсовцы даже и не думают драться с аме­риканцами, все их помыслы только о том, как бы спасти свою шкуру. Теперь гитлеровцы не рискуют издеваться над заключенными, хорошо зная, что со­юзники предадут международному суду военных пре­ступников.
— Нет, друзья, не обманывайте себя, — возража­ли другие. — Ждите освобождения только с востока, хотя Западный фронт как будто ближе к Бухенвальду. Не усыпляйте себя надеждой, что гестаповцы по­добрели от испуга. Самое страшное для нас может нагрянуть неожиданно. Будем готовы к самозащите!
— Какая там самозащита! Перестреляют всех, и баста!
— Да неужели же придется умереть накануне освобождения?!
Назимов прислушивался к этим нескончаемым, противоречивым, иногда бестолковым разговорам. Он старался быть хладнокровным, держаться в стороне, но иногда не выдерживал, горячо вмешивался в спор, что-то доказывал, кому-то возражал.
Баки хорошо видел, что уже с конца сорок четвер­того года, под влиянием приближающейся военной развязки на фронтах, в Бухенвальде на первый план выходят теперь не отдельные сильные характером личности, но сама масса заключенных, многотысяч­ная, неутолимая в гневе, ненавидящая своих мучите­лей. Страшен, ох страшен будет этот гнев, когда лю­ди вырвутся из железных тенет колючей проволоки! Порою Назимову казалось, что руководить этой разъ­яренной массой будет невозможно. Она легко под­дастся стихийному взрыву, и тогда... все может погибнуть. Как ни силен будет напор толпы, шквал пу­леметных очередей, взрывы фауст-патронов, гусени­цы танков способны уничтожить за несколько часов тысячу, десятки тысяч безоружных людей.
«Нет, нельзя допустить этого истребления! Нель­зя! — твердил Баки себе. — Надо во что бы то ни ста­ло организовать людей!»
В это утро он пошатываясь вышел из барака, при­слонился к дверному косяку, — забот и хлопот все прибавлялось, а силы иссякали. Баки до того уставал, что ноги буквально подкашивались.
Это было утро первого апреля сорок пятого года. Назимов сосредоточенно разглядывал окрестность. Здесь предстоит биться за сохранение жизни лагер­ников, которых в Бухенвальде не меньше, чем жите­лей в городе средней величины. Уж скорее бы настал решительный час. То одна помеха, то другая. И все же нельзя действовать вслепую, очертя голову. Слиш­ком многим пришлось бы рисковать.