Задонов в молчаливом волнении пощипывал кон­чики черных усов. Назимов прикусил губу. Хотелось крикнуть Мамеду: «Не надо, не говори об этом! Не растравляй рану солью!» Но он, сделав усилие над собой, промолчал.
— Настанет день — это будет прекраснейший день! — и кончится война, — снова заговорил Мамед, не сводя взгляда с запыленного окна, сквозь которое был виден кусочек синего неба, такого ласкового, род­ного, что сердце щемило. — Герои с победой вернутся на родину, — продолжал Мамед грустно. — Их будут встречать цветами. Им — слава, почет... А кто вспо­мнит нас? Что подумают о нас? Не скажут ли, что мы сдались врагу, сберегая свою шкуру? И если люди скажут так, то будут считать себя правыми. Ведь никто не узнает правды о нас. В лучшем случае — только пожалеют; «Бедняги, умерли в плену». А я...— Мамед неожиданно вцепился крепко в локоть Назимова,— а я не хочу, чтобы меня жалели! Понимаете, не хочу, чтобы меня называли несчаст­ным! Товарищи, Борис, Николай!.. — он порывисто хватал за руку то одного, то другого. — Друзья, по­клянитесь мне; если останетесь живыми, расскажете народу всю нашу горькую правду! Об этом я прошу теперь каждого, кто встречается мне на моем послед­нем коротком пути. Это моя единственная просьба.
— Не то говоришь, Мамед, не то, — мягко возра­зил Задонов.— Мы все вернемся домой. Нельзя те­рять надежду.
— Нет, товарищи, мне уже вынесен приговор. Па­лачи не медлят... — Мамед на минуту замолк. Потом вскинул голову. — Я очень рад, друзья, что в послед­ние дни своей жизни встретил вас. Мы дети одной страны. То, что не довелось сделать мне, продолжите вы. Я верю...
На следующий день Мамед ни с кем не разгова­ривал. Он сидел, откинувшись к стене, долго смотрел
сквозь окно на сумрачное небо, беззвучно шевеля губами. Никто так и не узнал, о чем он шептал в эти минуты. В лице Мамеда было что-то обреченное, словно он уже перестал жить. Казалось, непокорная душа его птицей унеслась в неведомые дали, а здесь, в камере, осталось лишь измученное, почерневшее от побоев тело.
Когда Мамеда повели, он остановился в дверях, обернулся и крикнул: — Прощайте, товарищи!
Это были последние его слова. Он больше не вернулся в камеру. Его расстреляли.

Светлая звезда

Все же есть в мире тишина. Даже стены этой тюрьмы, переполненной душераздирающими криками и стонами страдальцев, руганью и топотом кованых сапог палачей, бряцанием кандалов и оружия и други­ми зловещими звуками, — даже эти мрачные стены знают минуты ничем не нарушаемой тишины. Стано­вится так тихо, словно на дне сказочного озера. В та­кие минуты сердце узников особенно сильно сжимает тоска, душу гложет червь безысходности. Кажется, все здесь вечно, неизменно; пройдут года, столетия, а двери по-прежнему останутся закрытыми и никогда не пробьется сюда луч яркого света. Мерещится, что нет и не было на свете ни свободы, ни любви, ни чарующей прелести лесов и полей, ни знакомых го­родов и сел. Все это лишь, золотые сны несчастных узников, скованных по рукам и ногам, брошенных в неизвестность. Чем-то отвлеченным, существующим лишь в мечтах представляется воля, справедливость, человечность, правда, годы, прожитые в кругу семьи, друзей...
Золото не блестит во тьме. Но чем темнее ночь, тем ярче сверкает звезда!
Назимову было сыро, холодно, жестко лежать на каменном полу камеры. Озноб колотил его. Но Баки хорошо понимал, как опасно безраздельно отдаваться во власть безнадежных дум и мрачных настроении. В борьбе, в беде нельзя расслаблять волю. Пусть, разрывая грудь, беспрестанно клокочет гнев на пала­чей и тюремщиков! Пусть неугасимо горит сердце, стремясь к победе!
И тут перед взором Баки яркой звездой на темном небе предстал пламенный Мамед. Он будто звал из­далека, показывал куда-то закованной рукой. Должно быть, он указывал дорогу борьбы, хотел сказать, что надо идти по этому пути, не отступая и не падая; пока жив человек, он не имеет права упасть.
В камере страшная тишина. Даже не слышно ды­хания спящих. Наверное, никто не спит. Но ведь должны же дышать узники! О чем они думают? Где их души в эту минуту?