Баки так спешил в тридцать шестой блок, что от быстрой ходьбы задохнулся. В коридоре барака он обессиленно прислонился к стене, немного передох­нул. Лишь после этого вошел к Смердову.
Назимов ожидал увидеть Ивана Ивановича глу­боко встревоженным, но, к немалому своему удивле­нию, убедился, что Смердов был совершенно спокоен.
— Рыкалов изолирован,— сообщил он Назимо­ву.— Но мне необходимо знать ваше мнение о нем. Вызывает ли Рыкалов у вас хоть малейшее сомне­ние?
— Человек, скрывающий от товарищей какие-то подозрительные факты, в условиях конспирации не может пользоваться полным доверием,— не совсем твердо ответил Назимов.
— Это верно. Однако прошло уже довольно много времени с тех пор, как Рыкалов был назначен коман­диром бригады. Почему он до сего времени не выдал никого из нас?
— Он-то, может быть, давно уже выдал. Да Кам­пе не торопится, выжидает наиболее удобный момент, чтобы «нанести удар. У меня есть сведения, что во­круг лагеря концентрируются новые эсэсовские части. Если бы Кампе был уверен, что в лагере все спокой­но, зачем ему вызывать дополнительные подкрепле­ния?
Оба задумались. Раз возникло такое подозрение, Рыкалова нельзя оставлять во главе бригады, если даже он и оправдается в будущем. Подпольная орга­низация не имела возможности досконально разби­раться в его благонадежности. Опрос самого Рыкалова вряд ли что-нибудь даст, он, конечно, будет все отрицать.
— Хорошо,— сказал Смердов после тягостного раздумья.— Скоро я сообщу вам окончательное ре­шение подпольной организации. Сейчас я должен по­видать Николая Семеновича. Вы не отлучайтесь из своего блока, можете срочно понадобиться. Прежде
всего мы постараемся уточнить, с какой целью эсэсов­цы подбрасывают подкрепления. Пусть комбаты тоже находятся на своих местах. Мы дадим знать—надо ли немедленно извещать их о случившемся.
Назимов пошел к себе. Сердце у него бешено ко­лотилось. Если Рыкалов скрыл свою связь с вла­совцами, он подписал себе смертный приговор! Борь­ба идет не на жизнь, а на смерть. Чем суровее борьба, тем беспощаднее средства, применяемые в ней.
Уже после отбоя Кимов еще раз заявился в сорок второй барак. Он сообщил Назимову, что «Военно-политический центр» сместил Рыкалова с должности командира бригады и объявил боевую тревогу.
— Пока подозрения не отпадут или не подтвер­дятся, будем держать Рыкалова под неотступным наблюдением. С завтрашнего дня он переводится на работу в прачечную. Там легче наблюдать за каждым его шагом. Своих людей я приставил к нему и в ба­раке. Если подтвердится, что он предатель, нетрудно привести приговор в исполнение, — глаза Кимова холодно блеснули.— Но центр хочет собрать по воз­можности исчерпывающие доказательства. Поэтому решили не торопиться.
Ко всем несчастьям последних дней прибавилось еще одно: в лазарете умер от воспаления легких один из старейших и опытных подпольщиков — Черка­сов.

50 Власовцев привезли!

Есть люди, прожившие более ста лет. Но для всех сутки человеческой жизни измеряются всё теми же двадцатью четырьмя часами. Однако по насыщен­ности событиями, по напряженности часы далеко не одинаковы. В некоторых случаях и один год может быть приравнен к сотне лет. Казалось, подпольщики испытали и пережили всё самое страшное, что суще­ствует на свете. Но нет, судьба посылала им новые и новые испытания, требуя от них все большего на­пряжения духовных, и физических сил. Неужели Кампе удалось вонзить нож в самое сердце организации? Ведь Рыкалов знает еще больше, чем Ефимов. Да и можно ли сравнивать их: один проверенный пат­риот, готовый молча умереть, но не выдать товарищей, а другого — еще мало знают, есть подозрения самые худшие... Постоянное ожидание налета эсэсов­цев: днем и ночью, каждый час, каждую минуту — страх за себя и за товарищей, за организацию... не найти слов, чтобы рассказать, какие волнения и тревоги переживали руководители центра.
Сам Рыкалов, тщательно допрошенный, показал, что он никогда не был власовцем. Снимок носил с со­бой якобы для того, чтобы, когда настанет час, ули­чить своих истязателей,— он уверял, что на карточке сняты палачи, мучившие его. С другой стороны, сни­мок мог понадобиться ему для того, чтобы запутать гитлеровцев, сбить их со следа, если они попытаются в чем-то обвинить его. Что касается вырезанного из снимка чьего-то лица, Рыкалов уверял, что карточка попала к нему уже испорченной. На вопрос: как же она очутилась в его руках? — он давал путаные от­веты.