— А меня бьют по голове, — отозвался Нази­мов. — Сам удивляюсь, — грустно пошутил он, — как не рехнулся до сих пор.
Оба помолчали. Потом Назимов намеками, отры­вочными фразами, непонятными для других заклю­ченных, поведал приятелю о том, как гестаповцы до­биваются от него предательства.
Задонов вытянул губы трубочкой:
— Ну и гады!
Загремела дверь. Опять пришли за Назимовым. Задонов украдко успел пожать ему руку. Баки взглядом поблагодарил друга.
Гестаповцы, истязая Назимова, обычно заковыва­ли его в наручники. Но сегодня почему-то не сде­лали этого. «Наверно, предстоит «мирный разго­вор», — с усмешкой подумал Баки.
И действительно, его ввели не в пыточную темную комнату, а в просторный и светлый кабинет Реммера. Палач окинул Назимова коротким испытующим взглядом, намеренно сухо спросил:
— Ну, подполковник, будем кончать игру?
— Я и не намеревался играть с вами, — спокойно парировал Назимов.
— Значит, вы согласны с моим предложением?
— Оставим этот бесполезный разговор.
— Пусть будет так, — сквозь зубы процедил Рем­мер. — Начнем о другом. В таком случае вы должны сказать, кто помогал вам при последнем побеге?
Рябоватое лицо Назимова по-прежнему остава­лось непроницаемым.
— Мне никто не помогал, я бежал сам, один.
— Но ведь вас поймали вместе с Николаем Задоновым.
— Я уже говорил: мы встретились случайно, уже за пределами лагеря. Каждый бежал самостоятельно.
— Получается, вы один справились с часовым — оглушили его чем-то тяжелым?
— Нет, я пальцем не трогал часового.
— Кто же его ударил в таком случае?
— Не знаю.
— Может быть, он сам себя оглушил?
— Вам лучше знать.
— Да, я лучше знаю...— многозначительно процедил Реммер.
Он нажал кнопку. Ворвались двое палачей, при­нялись избивать Назимова резиновыми палками. И — снова вопросы в том же порядке. Ответы Назимова были прежними. Опять избиение, опять допрос.
Стараясь запутать узника, Реммер утверждал, что Задонов признался во всем.
— Вам осталось вызвать его на очную ставку, — тихо, но твердо проговорил Баки.
Чувствуя свое бессилие перед пленником, Реммер вскочил с места, вплотную приблизился к Назимову.
— Почему вы упираетесь, осел? — В голосе его слышалась угроза. — Ведь Германия все равно побе­дит Россию.
— Конец войны покажет, за кем останется побе­да, — ответил Назимов.
— Это будет победа войск фюрера! — теряя само­обладание, вскричал гестаповец.
— Некий гусак хвастался, что способен нести яйца, — через силу усмехнулся Назимов.
— Что вы там бормочете? — не понял Реммер.
— Я вспомнил одну нашу веселую народную по­говорку. Хотите послушать?..
Реммер хлопнул крышкой золотого портсигара, собираясь закурить,
— Неплохая поговорка, — прошипел он. — Я заго­ню вас в такую дыру, откуда можно будет выйти лишь после того, как этот самый гусак снесет яйцо. Вы еще вспомните меня!
После этого палачи временно отступились от обо­их пленников — то ли занялись другими, более важ­ными и срочными делами, то ли готовили какой-то «сюрприз». Назимов и Задонов оставлены в покое.
Вот уже несколько дней их никуда не вызывают. Друзья отдыхают, набираются сил. А в других каме­рах постоянное движение, крики, стоны. Прежние знакомцы не откликаются на стук. Их не видно и во время прогулок. Новыми приятелями надо обзаво­диться осторожно.
Назимов и Задонов пока что присматривались к соседям по камере. С ними сидели немец, француз и несколько русских. Немец был долговязый, сухопарый и совершенно седой. Он почти не разговаривал. Туго шел на сближение. Трудно было понять, что он за человек. Назимов пробовал заговаривать с ним по-немецки, но Ганс ограничивался односложными, не­выразительными ответами.
Француз был общителен, не любил унывать. Он научился сносно объясняться по-немецки, рассказал Назимову, что Ганс антифашист и уже шесть лет томится в этой тюрьме. Первые три года он сидел в этой камере в полном одиночестве. Позднее, когда тюрьма стала переполняться, к нему подсаживали новых и новых узников. Бывали недели и месяцы, когда в камере-одиночке обитало по одиннадцати человек. Не то что лежать, присесть негде было. За­ключенные целыми сутками стояли на ногах, тесно прижавшись друг к другу. Стоя ненадолго засыпали. У многих отекали ноги, А когда кто-нибудь, доведен­ный до отчаяния, начинал проклинать палачей, тю­ремщики врывались в камеру, избивали несчастного и заставляли часами стоять неподвижно, с подняты­ми вверх руками. Подвергался такому истязанию и Ганс. В таких случаях он повторял три русских слова: «Сейчас мне капут!»