Из числа арестованных никто не жил в сорок вто­ром бараке, поэтому причина обыска там так и оста­лась неясной.
Когда Назимов сообщил через Кимова в центр о Реммере, эта новость заинтересовала руководителей центра. Немецкие подпольщики разузнали, что новый начальник лагеря Кампе большой друг Реммера. Оба они одновременно получили новые назначе­ния — один в Бухенвальд, другой в Веймар — шефом Гестапо. Оба поносили своих предшественников за беспечность, хвастались, что наведут каждый в своем деле порядок, с корнем вырвут коммунистическое подполье.
Могло ли назначение Реммера в Веймар чем-либо грозить Баки? Вряд ли. Конечно, новый шеф гестапо будет часто бывать в Бухенвальде. Но вряд ли он помнит даже фамилию Назимова, ведь через руки этого палача прошли сотни подследственных. Все же Баки не считал себя вправе быть спокойным.
Доходили слухи, что недавно арестованных лагер­ников подвергали в Веймаре нечеловеческим пыткам. Но никто не знал ничего доподлинно. Из застенков гестапо редко доносились какие-либо вести.
Только впоследствии выяснились некоторые по­дробности.
Связной Ефимов был молодой парень, но уже ис­пытанный, надежный подпольщик. Человек ясных мыслей и твердых убеждений, он никогда «не мудр­ствовал лукаво», не углублялся в лишние размышле­ния, он свято верил в правоту доверенного ему дела и готов был служить ему до последнего дыхания. Никакие муки и пытки не страшили его, он заранее готов был к ним, так как возможность провала грозила каждый день. Ефимов знал многое, но это лишь заставляло его еще крепче взять себя в руки, чтобы не подвести товарищей. Впереди предстояли жесто­чайшие испытания, и Ефимов был готов держаться до конца.
Казалось, тот спра­шивал: «Что случилось с тобой, Гриша? Где ты недо­смотрел?» Пока что Ефимов не мог ответить на этот вопрос, так как не знал причин ареста. Он делал разные предположения. Неужели напали на след русской подпольной организации? Это была первая и самая тяжелая мысль. Если так, то почему аресто­вали всю группу? Ведь в команде больше половины рабочих были немцы; кроме них два поляка, три чеха, один француз. Соблюдая конспирацию, Ефимов ни с кем из них по делам подполья связи не держал. В своей рабочей команде он держался незаметно, на митинге не сказал ни одного слова.
Ефимов начал вспоминать, где он бывал в послед­нее время, с кем встречался, с кем разговаривал. За эти дни Симагин давал ему очень много поручений. Ефимов несколько раз ходил к оружейникам, загля­дывал к химикам. Еще к кому?.. Был у немецких, чешских и польских товарищей. Еще? Несколько раз заходил в ревир...
Черная крытая автомашина уже приближалась к веймарской тюрьме. Ефимов незаметно рассматривал своих спутников. Вон — седовласые немцы. Они спо­койны и полны достоинства. Должно быть, это уже не первый их арест. Нашивки на куртках говорят, что каждый из этих людей только в концлагере про­вел от шести до десяти лет. Но поляки заметно нерв­ничают, глаза у них лихорадочно блестят, на лицах — бледность. Когда машина внезапно останавливается, они вздрагивают. Чехи держатся совсем беспечно, словно едут в обычном автобусе. Возможно, это — кажущаяся беспечность. Француз сидит свеся голову, уставив взгляд на носки своих башмаков.
Ну а как Славин? В светло-голубых глазах Тимо­фея Славина — тревога и недоумение. Он, казалось, недоумевал: «Как могло получиться, что нас аресто­вали? Ведьмы ничего такого не делали». Ефимов внутренне поежился. Если Тимка не выдержит и назовет гестаповцам хоть одну фамилию, палачи не отступятся от него, пока не вырвут все признания. Ефимов не мог что-либо сказать ему вслух. Он только сжал в кулаки свои скованные, лежащие на коленях ладони и выразительно посмотрел на Сла­вина. «Держись, друг!» — говорил этот взгляд. Ти­мофей в знак того, что он понял, тоже сжал кулаки.
На повороте в кабину сквозь крошечное зареше­ченное оконце внезапно ворвался луч солнца и осве­тил лицо Ефимова. Голова у него оставалась непо­крытой. Широкий лоб, черные резко очерченные бро­ви, прямой, смелый взгляд.