Назимов старался устоять на ногах, но когда палачи принялись колотить по голове резиновыми ду­бинками, он свалился на пол. Тогда его начали бить ногами. Приставляли ко рту дуло пистолета, прыгали на груди пленного. Прикушенные губы Баки так и не раскрылись, он не просил пощады, даже не за­стонал.

«Прощайте, товарищи!»

Опять часы забвения и бреда. Опять возвращение к жизни... Двери камеры с грохотом распахнулись, из коридора втолкнули какого-то человека, и снова за­гремели засовы.
Несколько мгновений новый узник стоял, покачи­ваясь из стороны в сторону, потом неожиданно выпря­мился и, вытянув вперед руку, насмешливо крикнул:
— Хайль Гитлер! — и тут же по-русски тихо до­бавил: — Гады!
Это и был капитан Николай Задонов. Ему — лет тридцать пять. Среднего роста, коренастый, с пыш­ными черными усами. Он был жизнерадостный и в то же время твердый, несгибаемый человек.
В неволе Назимов полюбил Задонова, нашел в нем преданного товарища. И Задонов ценил его дружбу. После бегства из лагеря они скитались ме­сяца три по Германии. Прятались в лесу, на чердаках заброшенных строений. У них хватало времени, чтобы подробно рассказать друг другу о своей прошлой жизни. Николай Задонов вышел из крестьянской семьи, родился и вырос в Костромской области. Был он кадровым офицером. Всего себя отдавал военной службе. Это не мешало ему любить музыку, пение. Как начнет рассказывать о знаменитых певцах, об опере — забудешь, что скитаешься по чужой земле и в любую минуту снова можешь попасть в лагерь. Еще Задонов души не чаял в детях. Перед войной он же­нился на вдовушке, у которой было две дочери. И здесь; в плену, Николай тосковал по падчерицам, как по родным. По характеру Задонов — полная про­тивоположность Назимову: уравновешен, спокоен. Ненависть и презрение к врагам он выражал весьма своеобразно: вытянет губы трубочкой, широко рас­кроет глаза да так и застынет. Потом коротко и энергично скажет: «Вот гады!»
— Есть тут живая душа? — спросил Задонов, все еще стоя у дверей и продолжая покачиваться. Вдруг он пропел мягким басом:
О, да-айте, да-айте мне свободу...
У Назимова больше не осталось сомнений: это — Николай. А ведь Баки уже отчаялся было увидеть друга. С радостью и болью он позвал:
— Николай!
Избиения, одиночество вымотали Назимова. Он сильно похудел, обессилел. Но Задонов сразу же узнал его слабый голос. Сделав несколько шагов, Николай опустился на колени.
— Борис, дорогой, это ты?! — Он прижал друга к груди.— А я уж думал... Нет, ты на самом деле Баки?..
Первые минуты они ограничивались короткими восклицаниями. Потом начали делиться новостями, переживаниями. Впрочем, какие тут новости, у каж­дого — одно и то же.
— Им не нравится моя твердость, — тихо говорил Баки.— Всё грозят новыми мучениями... — Назимов усмехнулся: — Черта с два я поддамся им. Ну хватит о палачах!.. Как ты жил это время? Обзавелся ли новыми друзьями? Где прежние товарищи?
— Камеру нашу почему-то освободили, — расска­зывал Задонов.— Многих, в том числе и меня, пере­вели в другие помещения. А остальных...
Задонов не договорил, только рукой махнул. Но он не привык поддаваться плохому настроению, трях­нул головой и сказал:
— Ничего, проживем!
— Надо выжить! — подтвердил Назимов.— Жизнь, брат, всюду. Надо уметь видеть ее.
Это была правда. Когда оба они впервые попали в тесные, полутемные и душные камеры с непрони­цаемыми толстыми стенами, им показалось, что здесь, как в могиле, даже не узнаешь, есть ли кто за сте­ной. Но довольно скоро они убедились, что в огром­ной тюрьме замурована не одна тысяча узников, по ночам вдруг начинают говорить стены: из камеры в камеру при помощи стуков передаются всякие ново­сти. Однажды Баки даже подумал: если бы ученым когда-нибудь удалось «оживить» эти стены, они пове­дали бы многое. Тайны, хранимые камнями, прозву­чали бы страшным обвинением против преступного
фашизма, и в то же время это была бы поэма о ге­роизме заключенных.
— Я стал плохо видеть, — между прочим пожаловался Задонов. — Эти гады сначала выбили мне половину зубов, а теперь всё норовят ударить по глазам.