Родился я на Деме, вырос на Деме, Знаю я Дему вдоль и поперек...
Через миг все изменилось. Перед глазами уже плывут картины боев на Волховском фронте. Звонит начальник штаба дивизии: «Хан, горючее есть?»
На передовой друзья частенько называли его Ха­ном. Шесть месяцев дивизия билась в окружении. В других полках в обрез даже сухарей, а в полку Хана еще можно было раздобыть «горючее».
И вот — исчез фронт. Баки уже в лагере военнопленных. Свои врачи — тоже пленные — залечили ему раны. На койку к нему подсели двое красноармейцев. Шепчут: «Хотим посоветоваться, товарищ командир... Мы пришли к решению: жить рабами не можем. Нет больше сил выносить такой позор. Но что делать? Скажите, посоветуйте...»
Назимов знал этих ребят — неразлучных друзей. Впервые повстречал их в волховских лесах. После тяжелых боев полк менял позиции. Осенняя ночь. По колено в грязи брела пехота, тащилась артиллерия.
Назимов шел среди солдат, ведя коня на поводу. Ря­дом двое солдат разговаривали по-татарски:
— ...Смотрю, собрался этот гад к фашистам пе­реметнуться. Винтовку бросил, руки поднял. «Ну, говорю, я покажу тебе, как бегать». И в упор из полуавтомата влепил ему пулю: «Получай, гад!»
Назимов громко сказал:
— Ты молодец, друг! Так и надо изменнику.
Ну а сейчас?.. Что может он посоветовать этим ребятам? Он, подполковник, тоже плененный врага­ми? Нет, солдаты не презирают его. У презренных не спрашивают совета. И все же Баки бессилен, изранен, ничем не может помочь этим двум пар­ням.
— Победа, товарищи, все равно будет за нами, — сказал он, проглотив горький комок, застрявший в горле. — Сообразуясь с этим, и решайте сами, что делать. Надеюсь, не ошибетесь... Рад бы с вами, да пока шевельнуться не могу. Желаю удачи.
Нет, он ни в чем не соврал тогда своим землякам. Он трижды пытался бежать, как только представля­лась возможность. Подполковника Назимова не в чем упрекнуть.
Вдруг открылась дверь подвала, в камеру хлынул свет. Стуча о каменный пол коваными сапогами, во­шли немцы. Один из них сильно пнул Назимова в бок и выругался. Баки шевельнулся. Новый удар об­рушился на его голову. Ударили, кажется, резиновой палкой. Из глаз Назимова посыпались искры.
— Эй ты, швайн, не мешай! И вы подвиньтесь! Живо!
На полу закопошились пять-шесть человек. Кто на четвереньках, кто ползком на животе подбирались ближе к стенам. Назимов тоже отполз.
Когда гитлеровцы выволокли труп, Назимов из последних сил поднялся и сел, прислонившись спиной к стене. Из сводчатого узкого оконца, под самым по­толком подвала, падал сумеречный свет. Баки огля­дел сидевших и лежавших возле него людей. В их тусклых глазах, в серых, заросших волосами лицах застыло тупое безразличие и привычная тоска. Среди них — ни одного знакомого. «Значит, меня перевели в другую камеру, — сообразил Баки. — Как жаль, что разлучили с Николаем...»
Николай Задонов был его другом по несчастью. Вместе с ним он совершил второй побег. Поймали их тоже вместе. И обоих привезли в гестапо.
— Кто ты, как тебя зовут? — вдруг спросил у Ба­ки один из новых соседей.
Назимов даже вздрогнул от неожиданности.
— Кто здесь говорил по-немецки? — обратился он к соседу, оставив его вопрос без ответа.
— Э, мало ли кого можно встретить здесь: и нем­ца, и русского, и поляка, и чеха... Фашисты набрали узников со всего света...
Снова распахнулась дверь, в камеру вошли два тюремщика, те самые, что выволакивали труп. Вни­мательно оглядев заключенных, они остановились около Назимова, приказали ему встать. Баки и сам не знал, откуда взялись у него силы. Держась за сте­ну, он поднялся с пола; едва передвигая ноги, по­плелся к двери. Его толкнули в спину кулаком.
— Не падать... во что бы то ни стало удержаться на ногах, — шепотом приказал себе Баки.
Куда его поведут? Наверное, опять к Реммеру на допрос. Опять будут бить, издеваться, склонять к пре­дательству. Назимов с такой силой сжал зубы, что челюсти заболели.
Баки ошибся. Его ввели в пустую комнату. Ни о чем не спрашивая, ничего не требуя, его сразу же принялись жестоко избивать. «Ду бист швайн! — ры­чали гитлеровцы одно и то же. — Ду бист швайн!» — и наносили удары куда попало.