«Я — коммунист!»

— Не отпирайтесь! И не пытайтесь что-либо скрыть! Германскому командованию известно все о вас. Вы — советский подполковник Баки Назимов. В тысяча девятьсот сорок первом году окончили Военную академию в Москве. С начала войны — командо­вали полком. Скажу ещё точнее: вы — командир 1244-го стрелкового полка. В волховских лесах ваш полк дрался, как принято говорить, до последнего челове­ка. Что же, — вы храбрый офицер. Немцы понимают и ценят военную отвагу. Добавлю еще: командование по заслугам наградило вас орденом Красного Зна­мени...
При этих словах гестаповца Баки Назимов вски­нул голову. В его глазах вспыхнули горделивые искры. Хотя русые волосы Баки слиплись от крови, беспо­рядочными прядями свисали над широким лбом и на висках, а под глазами и в углах рта зияли ссадины и кровоподтеки от побоев, он все же не терял присут­ствия духа: да, родина наградила его орденом Крас­ного Знамени за героизм при освобождении Вишеры. Гитлеровцы не скоро забудут этот город. Они потер­пели там жестокое поражение, едва унесли ноги.
У гестаповца майора Реммера, производившего допрос,— холеное лицо, жиденькие волосы гладко зачесаны назад. Он закинул ногу на ногу, высокомер­но повернулся боком к столу. Пока переводчик, пу­таясь и сбиваясь, переводил его слова пленному, гестаповец нервно похлопывал перчатками из свиной кожи по собственной ладони, в то же время краем глаза не переставал следить за советским подполков­ником. Баки Назимов стоял прямо, как изваяние. У него не дрогнули даже ресницы. «Ну, ты еще согнешь­ся передо мной!»— думал Реммер, багровея от гнева.
Назимов не слушал переводчика: он довольно хо­рошо понимал по-немецки; не сомневался, что и ге­стаповец знает русский язык. Допрос этот не первый и, надо полагать, не последний. Еще будет время по­размыслить над тем, что болтает гестаповец. А сейчас перед глазами Баки вставало недавнее прошлое.
...Второй год войны. Июль на исходе. От непре­рывной пулеметной стрельбы, от разрывов снаря­дов и мин гудят, стонут волховские зеленые леса. Сое­динение окружено. Враг напирает отовсюду; огонь настолько сильный, что невозможно поднять головы.
Ночью подоспели советские танки, прорвали сна­ружи кольцо. По узкому коридору в первую очередь было переправлено на нашу сторону несколько тысяч раненых воинов. Но полностью выйти войска не успе­ли. В шесть утра гитлеровцы перешли в контратаку и снова «закрыли» коридор. Назимов собрал остатки своего полка, всех, кто еще мог держать оружие, и одну за другой отбивал яростные атаки фашистов. Он удерживал наиболее ответственный участок обороны. У Баки было одно желание: во что бы то ни стало продержаться до наступления темноты. Ночью, быть может, снова придут наши танки.
Гитлеровцы на какое-то время выдохлись, насту­пило короткое затишье. Вдруг из глубины леса донеслись громкие рыдания женщин. Кто-то из солдат крикнул:
— Товарищ подполковник, смотрите, немцы гонят впереди себя наших колхозниц!
В первую минуту Назимов глазам своим не верил: гитлеровские головорезы способны на многие подлости, но неужели они идут в атаку, спрятавшись за мирных женщин?! Стиснув зубы, он смотрел несколько минут, как беззащитные женщины, подгоняемые па­лачами, с плачем и стонами брели к линии нашей обороны. Опомнившись, Баки скомандовал:
— Прекратить огонь! Отходить к болоту! ...Снова короткая передышка. А потом, между
Новгородом и Волховом, возле местечка Деревянное Поле, Назимов поднял остатки полка в последнюю атаку. У него оставалось не более сорока бойцов. Они будут драться до последнего, чтобы задержать врага, дать возможность другим подразделениям вырваться из кольца. Немцы били из крупнокалиберных пулеметов и минометов. Назимов видел, как вокруг пада­ли его бойцы, но продолжал бежать вперед, увлекая за собой тех, кто еще мог драться. Он кричал «ура» и слышал, что голос его не одинок.
Среди деревьев замелькали вражеские солдаты. До них осталось пятнадцать — двадцать шагов. Те­перь — в штыковую...
Вдруг — сильный удар в грудь. На миг Баки оста­новился. Дрогнули колени, и он свалился возле тол­стой сосны, обшарпанной пулями и осколками. Из груди и горла командира хлынула кровь.