Наконец мотоцикл остановился возле небольшого двухэтажного деревянного дома. Едва Акчурин въехал во двор,— сразу пропали, словно остались за воротами, все его гордые светлые мысли, порывы фантазии, рожденные быстрой ездой. А перешагнув порог квартиры, он и вовсе стал совершенно другим человеком. Движения его были медленны, как будто он страшно устал и насилу добрался до дому.
Дверь открыла домработница, горбатенькая девушка, по имени Халиса.
— Идмас вернулась? — спросил Аван, поглядывая на вешалку.
— Нет еще, абы,— ответила Халиса. Акчурин молча разделся. Затем спросил:
— А Тамара дома?
— Ушла в школу. Комсомольское собрание у них. Тамара была дочерью Акчурина от его первой, рано
умершей жены Зайнаб. Он потерял ее еще до войны. У Зайнаб был редкий характер, она никогда не повышала голоса. Аван не знал, что такое упреки и слезы, даже когда он, случалось, задерживался допоздна,— в молодости он любил посидеть с друзьями...
— Прости, Зайнаб... Больше без тебя никуда ни шагу... Клянусь,— скажет, бывало, Аван.
— Зарекался дятел дерево долбить...— улыбнется Зайнаб.
И когда муж снова нарушал данное слово, она только молча смотрела на него с укором.
— Пустишь, Зайнаб, обманщика?..— шутил Аван, останавливаясь у порога...
С годами милый образ Зайнаб не потускнел в его душе, лишь отступил несколько назад. Но всякий раз, как Акчурину особенно доставалось от вздорного характера Идмас, образ Зайнаб выступал вперед. Он опять ощущал ее рядом с собою, утешался ее воображаемой лаской.
После смерти Зайнаб Аван всю любовь свою перенес на единственную дочь. Но, когда женился на Идмас, Тамара в его жизни отошла на второй план.
Теперь Тамара уже училась в десятом классе, у нее был свой мир, своя жизнь, не совсем понятные отцу. Когда в доме вспыхивали сцены, она бесшумно одевалась и уходила к подружке либо бродила, пока не закоченеет, по улицам, а то шла в библиотеку. Аван понимал, как мучительны для дочери его семейные неурядицы, и горе еще сильнее грызло его от чувства вины перед дочерью.
Кроме Тамары, у Акчурина было еще двое детей — от Идмас: Айдару шел девятый год, а Ильдару недавно исполнилось пять.
— Как малыши, Халиса?
Дети, услышав голос отца, выбежали из комнаты и повисли у него на руках.
Пока Акчурин просматривал тетради старшего, младший успел оседлать отцову спину и, схватив его за уши и дрыгая ногами, закричал: «Но-о!» Миг —и чернильница Айдара оказалась на полу. Не успели побранить малыша за пролитые чернила, в коридоре раздался резкий, нетерпеливый звонок. Через приоткрытую дверь видно было, как тенью метнулась к двери перепуганная Халиса.
Затихли и дети. Малыш сполз с отцовской спины и спрятался за угол дивана.
В прихожей послышался раздраженный голос Идмас:
— Заснула, что ли, дуреха?.. Сколько времени заставляешь ждать под дверьми. Ноги, что ли, отсохли?
Халиса не ответила. Опустив голову, она шмыгнула на кухню.
Акчурин терзался, слыша ежедневно, как поносили эту несчастную девушку, и без того обойденную природой'. Грубость жены была тем более тяжела Акчурину, что сам он никому и никогда грубого слова не сказал и считал надругательство над физическим недостатком величайшей низостью. Этот человек, умевший оставаться спокойным, выслушивая любые гадости в свой адрес, вздрагивал и терял самообладание от каждого обидного слова жены, пущенного вслед ни в чем не повинной Халисе. А Идмас, словно Нарочно, чтобы сильнее досадить мужу, чаще всего начинала свой «концерт» с нападок на несчастную Халису.
— Погоди, куда бежишь как оглашенная!..— закричала вслед Халисе Идмас.— Тот, другой горбун, вернулся?..
Пройдя в спальню, Идмас переоделась и, уже в халате, вышла к мужу. Ее красивое лицо было искажено гневом, ноздри маленького изящного носа трепетали, как загнанного животного в уголках рта оттого, что мелкие, Острые зубы беспрестанно покусывали густо намазанные помадой губы, пузырилась красная пена.
— Ты... ты опять с ней...— прошипела она, задыхаясь.— Господи, как выдержать...— И, уткнувшись в дверной косяк, всхлипнула.