Зазвенел телефон. Гаязов не спеша взял трубку. Послушал и, не повышая голоса, стал отчитывать невидимого собеседника:
— И у секретаря парткома должны быть часы отдыха, товарищ Калюков. Где вы днем были?.. Что?.. Не успели? А надо успевать! Пора бы научиться считаться с временем других, да и со своим тоже. Только за этим вы и звонили? Послушайте, Пантелей Лукьянович, кандидатуру Якуповой я не поддерживаю. Вы же это знаете. Да и тема эта не для телефонного разговора. Что?.. Макаров? Слушайте, Пантелей Лукьянович, нам же с вами виднее. У Макарова целый район, он не может каждого... Да чего вы так торопитесь? Знаю, что по профсоюзной линии... Учиться лучше послать кого-нибудь из молодежи. До свидания. Так можно всю ночь проговорить, а вопроса мы с вами сейчас все равно не решим.
Гаязов положил трубку, потянулся к шкафу, достал том Бальзака и начал перелистывать книгу, пробегая глазами отдельные фразы. Эта привычка осталась у него еще с детства. Он всегда так делал, выбирая книгу в библиотеке.
Увлекшись, Гаязов опустился на диван и, закинув ногу на ногу, отдался чтению. Читал он очень быстро. Посторонний мог бы подумать, что Гаязов не читает, а лишь
перелистывает книгу.
Бальзак был любимым его писателем. Но сегодня даже чудодейственная сила бальзаковского таланта не могла увлечь его. Неясная тоска росла, все сильнее завладевая
им.
Гаязов бросил книгу, встал и прошелся по комнате. В стеклах шкафов, выстроившихся вдоль стены, мелькало неясное отражение его узкого с выпуклыми глазами лица и темно-зеленого кителя с орденскими планками.
Зариф Гаязов родился в Заречной слободе, в семье кузнеца. Отец его погиб в германскую, мать умерла от тифа, и его вместе с маленькой сестренкой пристроили в детский дом. Через некоторое время сестренка умерла, и маленький Зариф остался в большом мире один-одинешенек. Потеря всех близких придавила ребенка, он затосковал, но постепенно рана в мальчишеском сердце зарубцевалась. Окончив железнодорожный техникум, Гаязов несколько лет работал в казанском депо. Там, среди молодежи, он как бы нашел свою вторую семью. Оттуда поедали его на курсы партийных работников.
Зариф Гаязов ничем особенно не выделялся — ни складом характера, ни внешностью. Но карие, выпуклые, всегда влажные глаза его, напоминавшие омытые дождем крупные вишни, запоминались с первого взгляда. Казалось, сделай Гаязов малейшее неосторожное движение, покачай посильней головой — и выплеснутся, скатятся эти.
вишни из своих лунок вниз. А зрачки этих надолго запоминающихся глаз были так подвижны, словно окрашенная в черную краску ртуть.
В молодости из-за этих глаз Гаязов не раз попадал в самые нелепые и смешные положения. Стоило ему подольше поговорить с девушкой — и через несколько дней приходило полное нежных излияний письмо. У кого не хватало смелости писать письма, давали понять о своих чувствах песней, улыбкой, взглядом. А Зариф, молодой и застенчивый секретарь комсомольской организации, старался держаться как можно дальше от подобного рода объяснений.
Накликали ли беду на его ни в чем не повинную голову оставленные без взаимности девушки, или ему на роду было написано остаться неудачником в любви, как бы там ни было, но девушка, которую позже он сам полюбил, не ответила ему взаимностью и вышла замуж за другого. Так он и оставался холостяком до самой войны, несмотря на то, что ему было уже за тридцать.
Женился Гаязов на фронте. Марфуга была врачом Зариф и сам толком не разобрался, женился ли он о любви или принял за любовь свое безграничное уважение к этой скромной миловидной девушке. А если и так думалось ему, для сердца, которое однажды уже перегорело и погасло, и этого много. Но позже он понял, что жестоко ошибся,— сердце его не перегорело, оказывается, чувство не угасло. Едва он вернулся с фронта, судьба снова свела его с Надеждой Ясновой, его первой и единственной, как он теперь понял, любовью. Надежда была одинока, ее муж пропал без вести.
После первой встречи с Ясновой Зариф потерял покой. Стало тяжело возвращаться домой. Теперь он уже раскатался в душе, что женился, но в то жё время далек был и от мысли любить воровски, потаенно.