Самарина смахнула слезы концом рукава.
— И не запирать нельзя... Пришла однажды с работы, смотрю, последнее унесли.
В цехе говорили, что Самарина молчунья, ненавистная, зло какое-то у нее на людей. И у Матвея Яковлевича было составилось подобное же мнение после его последнего разговора с ней на заводе. Но, оказывается, Лизавета, подойди только к ней по-человечески, рада излить свою переполненную горем душу. Не заставляя себя упрашивать, с глубокой болью рассказала она о невеселой жизни своей.
Муж, тяжело раненный в боях под Москвой, вернулся домой осенью 1941 года. Досталось тогда Лизавете: работала на заводе, двое малолеток, больной, требующий ухода муж. Но все же выходила она его и снова проводила на фронт. Вернулся муж с тяжелой контузией в апреле 1945 года. Замучили его припадки. Шесть лет отстрадал и однажды, во время припадка, выбросился из окна третьего этажа и разбился насмерть. Не знала ни сна, ни отдыха в те годы Лизавета. Частенько случалось, уходила на завод, не сомкнув глаз ни на минуту за ночь. А семья все увеличивалась. Больше всего убивалась она, когда ее старшенький попал под машину. А все оттого, что присмотра не было. С тех пор стала она роптать на людей, на жизнь свою нелегкую. Ее зарплаты, пенсии мужа не хватало, чтобы прокормить четверых детей и обеспечить нужный уход больному мужу. Что можно было продать из нажитого до войны, все продали.
— Вы, может, помните, Матвей Яковлевич,— продолжала Самарина, уставившись куда-то в угол злобным и вместе с тем страдальческим взглядом,— мне дали большую квартиру. Пришлось поменяться. С добавкой... Удивляетесь? Знаю, что вы думаете: «Как же ты, Лиза Самарина, пошла на это незаконное дело?» А какой еще был у меня выход?.. Сколько раз ходила на поклон к Пантелею Лукьянычу... Отделался двумя сотнями ссуды... Ни разу даже не проведал меня. Последний раз обещал, что пришлет комиссию. Пришли Шамсия Зонтик и Маркел Генрихович. Дальше коридора не пошли. Шамсия сунула голову в дверь, посмотрела и давай меня мурыжить: «Ты плохо работаешь на производстве, у тебя часто брак бывает... Мы только передовым рабочим помогаем, сначала стань передовой»,— говорит. Так мне стало обидно, чуть не выгнала ее, пощечин готова была надавать. Она-то сама каждый год на курорт по бесплатной путевке ездит, дочь что ни лето бесплатно отдыхает в пионерлагере. Какая отличница производства, подумаешь!.. А я сколько просила, чтобы дали путевку больному мужу,— не дали. Сказали, чтобы хлопатала в райсобесе. Да там разве один такой, как мой муж... И детям в лагерь не смогла получить путевки... Сначала я было обрадовалась, когда увидела, что товарищ Зубков пришел. Думаю, человек большой рост занимает, войдет в мое положение... А он только н видит, что крашеные губы Шамсии...
— С кем поменялась квартирой? — спросил Матвей Яковлевич.
— И здесь попутала меня эта проклятая Шамсия Зонтик. Подольстилась: найду хорошего человека. И нашла Пояркова... А он и половины того не отдал, на чем договорились.
Последнее не удивило Матвея Яковлевича. Поярков никогда не производил на него приятного впечатления.
Мучила совесть, хотелось сказать: «Прости, Лизавета, мы недоглядели, что трудно тебе, а бездушные люди воспользовались твоим несчастьем». Но он молчал, только сильнее супил брови.
— Сама виновата,— сказала Елизавета Федоровна, по-своему поняв причину мрачности Матвея Яковлевича,— Отшибло меня от людей, обиду я на них затаила, скрыла от всех свое горе. Беспартийная я сама-то, потому и не пошла в партком... Хотя знала, что туда ходят не только партийные. И к Гаязову не обращалась, когда в цех приходил... Наоборот, старалась не попадаться на глаза. Совестно было. Характер у меня дурной какой-то. Надежда Николаевна очень сочувствовала, чуяла, что нелегко мне, но и с ней ничем не поделилась. И теперь, если когда и говорим, так только о работе. Как-то перевернуло меня всю после того, как побывали у меня Шамсия Якупова с Зубковым. Думала, если поделюсь с кем своим положением, подумают еще, что пришла выпрашивать чего... А ну как скажут опять, что плохо работаю. Все же, когда сменился директор, пошла раз к нему...