Для нее это было равносильно тому, чтобы просить милостыню. Знай Матвей Яковлевич об этом поступке жены, он не только не обрадовался бы, как ребенок, письму Хасана, наспех написанному где-то в трамвае, а почувсвовал бы себя глубоко оскорбленным подобной жалкой подачкой. Теперь же, ничего не подозревая, он, бедняга, несколько раз читал и перечитывал это коротенькое письмецо и, хотя обычно был очень чуток по отношению к своей верной подруге, не заметил ни малейшего признака той скрытой раны, что оставило это письмо в сердце Ольги
Александровны.
Шли дни, складываясь в месяцы. Матвей Яковлевич поправился настолько, что вышел на работу. Писем от Хасана опять не было.
Однажды вечером к ним вихрем ворвался «Сулейман — два сердца, две головы».
Коренастый, широкоплечий, крепкий, как дуб, и горячий, как огонь, раздуваемый в горне, Сулейман, войдя, подкрутил вверх иссиня-черные усы и, сильно стукнул кулаком правой, с вздувшимися венами руки по широкой задубевшей ладони левой, воскликнул:
— Ну и дела, елки-палки! — И, ловко крутнувшись на своих кривых ногах, спросил: —Чего уставились на меня, точно на архиерея, га? Одевайтесь!.. Пошли на свадьбу!..
Придя к Сулейману, Матвей Яковлевич с Ольгой Александровной были поражены, услышав ошеломляющую новость: Хасан, их Хасан женился, оказывается, на старшей дочери Сулеймана Ильшат, тоже уехавшей на учебу в Москву.
С ловкостью китайского фокусника Сулейман извлек из конверта две карточки.
— Вот, смотрите! У потомственного рабочего Сулеймана и дочь и зять — инженеры, га! Давайте опрокинем по маленькой в честь наших инженеров!.. Пусть испепелятся сердца врагов
И снова прошли годы.
В год окончания войны Сулейман, взяв отпуск, поехал вместе с женой на Урал, к дочери погостить. Вернувшись с Урала с гостинцами и подарками (были подарки и для Матвея Яковлевича с Ольгой Александровной), Сулейман, который не прочь был при случае пустить пыль в глаза, похвастался своему другу:
— Молодец зять, высоко метит, чуть ли не в министры!— И добавил, что дочь с зятем очень приглашали в гости Матвея Яковлевича с Ольгой Александровной. Но поехать им так и не пришлось.
Оторвавшись от окна, Матвей Яковлевич подошел к жене, все еще стоявшей у двери.
— Как думаешь, Оленька, завтра позвать их в госте или отложим до выходного?
— Завтра они, скорее всего будут у Сулеймана. Лучше, Мотя, отложить до выходного. Да и дел у него сейчас небось невпроворот — шутка ли такой завод принять.
— Вот именно,— согласился Матвей Яковлевич. Раздался стук в дверь. Старик со старухой вздрогнули. Их лица отразили радость и растерянность. Ольга Александровна торопливым движением поправила скатерть на столе, повесила на место забытую на стуле шаль. Оба сдерживались от рвавшегося на язык вопроса: «Кто бы это?»— но оба подумали о Хасане.
А стучала Наиля, пятилетняя дочь их соседа по квартире Гаязова, секретаря парторганизации завода «Казнам?».
Ребенок, улыбаясь, стоял на пороге и не догадываясь вовсе, в какое смятение поверг «дедушку» с «бабушкой». Ольга Александровна пришла в себя первая. Подбежав к девчурке, она схватила ее в свои объятия.
— Мне скучно... Бабушка хворает, а папа никак не хочет играть со мной. Все говорит-говорит по телефону,— надув губки, пожаловалась девочка.
Матвей Яковлевич поднял девочку на руки и прошел с ней во вторую комнату. Ольга Александровна принялась накрывать на стол.
— А Баламира разве не будем ждать? — спросил Матвей Яковлевич.
Баламир жил у них на квартире, как жил когда-то Хасан Муртазин.
— Баламира, похоже, коснулся бес любви... Что-то очень поздно стал домой приходить,— сказала Ольга Александровна.— Садись, проголодался поди.

3

Зариф Гаязов закурил папиросу и помахал рукой, гася спичку. Но она не гасла. Замерев на полувзмахе, Гаязов следил за упрямо ползущим огоньком. Спичка догорела почти до конца, но не сломалась. Гаязов бросил ее, когда уже огонь начал обжигать кончики пальцев. Нагнулся, поднял обуглившуюся спичку с пола и положил в пепельницу.
«Муртазин в Казани... Значит, и Ильшат скоро приедет»,— думал он без волнения, спокойно, но откуда-то из глубины души поднималась, колыхаясь, как вечерний туман, тихая грусть. «Юность. Невозвратная юность!..»