подобно сияющей луне, а в крови пылало солнце, затейливо сочетались и некоторые из наиболее примечательных черт прекрасной вольной атаманши Дуни и причуды, свойственные заморскому мастеру. Вдобавок она очень задушевно пела песни, неподражаемо танцевала. И не кто иной, как Мотька Погорельцев, ночи напролет играл ей на гармонике. Как же было поверить, что после такой девушки Мотька Погорельцев может искренне полюбить какую-то формовщицу Ольгу, которая была настолько застенчива, что не решалась поднять глаза на говорившего с ней человека и краснела до ушей даже от самой невинной шутки. Работавшие вместе с Ольгой женщины предупреждали ее:
— Не осилить ты, Ольга... Не удержать тебе в своих объятиях этого сокола. Погубит он тебя. Не отдавай свое сердце на вечное страдание, не поддавайся его медовым речам и что хорошего в этом Мотьке? Только что одна красота. Да не реви ты, дура!.. Красота надобна на свадьбе, а на каждый-то день разум нужен. А как раз этого самого разума-то у него и нет. Будь он с головой, разве стал бы ночи напролет играть этой чертовке на гармонике, Ольга понимала, что люди хотят ей добра, и все же не могла принять их советов. Она, как к далекому ночному эху, прислушивалась к биению своего сердца, а каждый удар ее сердца пел о любви к Мотьке. Дрожа от страха, что идет, возможно, навстречу своей гибели, Ольга решилась все же выйти за него замуж и не раскаялась. С первого же дня они зажили душа в душу. Но никто не верил в долговечность их счастья, в том числе и самые закадычные Матвеевы дружки. Одна Ольга была спокойна за свое будущее. Выйдя замуж, она как-то даже похорошела, стала еще ласковее, сердечнее.
Постепенно и окружающие начали верить в их счастье. Из друзей Матвея первым склонил голову перед Ольгой Сулейман Уразметов, Сулейманка, который до замужества в грош ее не ставил и вечно зубоскалил над «тихоней». Зато отчаяннее всех дрался из-за Галины. Он разглядел в Ольге редкое качество, которого не было в красавице фалине и в очень многих других женщинах,— у нее была Щедрая душа и преданное, любящее сердце, способное покорить любого, даже самого отчаянного парня.
Двадцать семь — двадцать восемь лет назад, когда. Ольга Александровна впервые увидела Хасана, она работала уборщицей в одном из городских рабфаков. В годы на заводе не хватало работы не только женщинам, но и мужчинам. Ольга Александровна пошла на первое попавшееся место, а, привыкнув, не захотела оттуда уходить. В то время она была худощавой, миловидной средних лет женщиной.
Однажды, то ли в конце октября, то ли в начале ноября,— она только что кончила мыть коридор,— в дверь рабфака вошел деревенский парень в лаптях и бешмете с тощим мешком за спиной. Вошел и, растерявшись, замер у порога.
Уже несколько дней моросил мелкий осенний дождь. Улицы тонули в грязи: Ни пешком не пройти, ни на лошади не проехать.
Глянув ив лапти, Ольга Александровна только головой покачала. И без того смущенный, парень, увидев, как покачала головой — осердилась, верно,— эта женщина в красном платке, с мокрой тряпкой в руках, испуганно подался назад и, возможно, ушел бы совсем, скажи она хоть одно недоброе слово.
Но Ольга Александровна спросила спокойно:
— Чего тебе нужно?
Парень ответил, путая русские и татарские слова:
— Моя деревнядан пришел... учиться рабфак. Ольга Александровна постелила тряпку и велела парню хорошенько вытереть ноги. Но разве хватило бы тряпки, чтобы досуха вытереть измочаленные лапти, в которых хлюпала грязь.
И посейчас стоят перед глазами Ольги Александровны узорчатые следы лаптей, протянувшиеся по только что вымытому полу длинного рабфаковского коридора. «Вот и деревня двинулась... В лаптях идут учиться»,— подумала она и жалостно вздохнула, вспомнив о чрезмерной робости парнишки. Кто знает, может быть, парень как раз своей застенчивостью и тем, что нуждался в помощи, и расположил ее к себе. Ведь сострадание — самый могучий двигатель женского сердца.
Волнуясь, словно за родного сына, Ольга Александровна ждала, пока парень выйдет из кабинета заведующего, но при первом же взгляде на поникшего головой Хасана догадалась, что парнишка получил отказ. И все же не вытерпела, спросила его.