Но как Матвей Яковлевич ни торопился, свойственная ему степенность не оставляла его. В Заречной слободе» где его знал каждый, прохожие с почтительным уважением здоровались с этим высоким белоусым стариком рабочим в черной кепке, кожаных сапогах и бобриковом пиджаке. Он отвечал на приветствия то кивком головы, то приподымал кепку. Возле сада с распустившимися яблонями он приостановился.
С улицы сад был огорожен дощатым забором, с боков — ржавыми полосами жести в пробоинах после штамповки. В глубине сада стояли две яблони в цвету. Матвей Яковлевич растроганно смотрел на них сквозь решетку. Взгляд его становился все задумчивее, правой рукой он машинально покручивал седой ус. «Яблони — пусть по ошибке—цветут вот все же второй раз, а человек...— И слегка усмехнулся и покачал головой.— Так, так, бунтуешь, не хочется стареть, дружище... Бунтуешь против старости... За плечами груз шести с половиной десятков, а душа все еще полна мечтаний... все еще шалая».
Сзади раздался чей-то шутливый голос:
— Матвей Яковлевич, иль приноравливаешься, как бы нарвать цветов для Ольги Александровны?
Погорельцев оглянулся. Перед ним в сером костюме стоял старший сын Сулеймана — среднего роста, широкоплечий, смуглолицый молодой человек с иссиня-черными густыми волосами. Немного раскосые, как у отца, глаза его посверкивали из-под широких бровей умной, с лукавинкой, улыбкой.
Задумчивое лицо Матвея Яковлевича сразу посветлело.
— О, Иштуган!.. Вернулся!..— радостно протянул он руку.— Жив-здоров? Когда?
— Только что. Переоделся — и на завод,— отвечал Иштуган Уразметов, крепко пожимая старику руку.— Сами-то не болеете? Ольга Александровна как?
— Не поддается пока.— И старик, подмигнув, мотнул головой в сторону сада:— Хотя и не цветет, как эти яблони, второй раз; Я сегодня ей радость несу, Иштуган.
— Премию получил?
— Ага, премию,— ответил старик многозначительно и, слегка улыбнувшись, расправил указательным пальцем усы.— Только не деньгами...
— Неужели приехал? — спросил Иштуган, мигом разгадав причину радостного волнения старика.
— Да, Иштуган... Говорят, уже приехал. И подумать только...— Но, поймав мягко-усмешливый взгляд Иштугана, Погорельцев осекся.— Да ты, кажись, и не рад?
— А чего мне радоваться, Матвей Яковлевич? — одним уголком рта улыбнулся Иштуган.— Старый директор гонял по всему Советскому Союзу, а новый, чего доброго, и вовсе за границу пошлет. С Миронычем хоть ругался, а с родственником и ругаться вроде неудобно.
— Ах, ты вот о чем.— Матвей Яковлевич оглядел Уразметова с головы до ног.— Ругаться, значит, пришла охота. Ну, ну, валяй.— Но, встретившись с холодным взглядом Иштугана, переменил тему — с потомством этого горячки Сулеймана ухо держи востро! И спросил:— А как твои дела? Что хорошего привез?
Иштуган Уразметов, как и Матвей Яковлевич, был одним из лучших токарей завода, но, кроме того, еще и изобретателем. Об его изобретениях областные и центральные газеты писали еще в сорок девятом — пятидесятом годах. Тогда же и начал он делаться своим опытом. Вначале встречался с токарями родного завода, родного города. Со временем его стали приглашать в другие города, а постепенно и в другие республики. Все реже стал показываться он у себя на заводе, проводя большую часть своего времени в командировках.
— Мои дела? — переспросил он, и чуть раскосые глаза его загорелись мрачным огнем.— Плохи мои дела, Яковлич. Очень уж формально привыкли смотреть у нас на обмен опытом,— заговорил он, все больше вскипая.— А новаторство и формализм, как ни крути, что две бараньи головы — в один котел никак не лезут!
Погорельцев, привыкший видеть Иштугана всегда веселым, довольным своей работой, на этот раз прямо-таки не узнавал его.
— Случилось что, Иштуган Сулейманович?
— Было такое дело! — махнул Иштуган рукой.— Рассказывать и то стыдно. Выступаю я недавно на одном заводе, о своих приспособлениях толкую, а мне говорят, что на соседнем заводе все это давным-давно уже внедрено. Так чего же вы, спрашиваю, у своих соседей не побываете? Пошли бы, изучили и внедряли бы их опыт у себя.