— Вот тебе раз! — воскликнул Сулейман.
Контролер тщательно измерил точность детали, подсчитал скорость, и все пришли к выводу, что резец дает хорошие результаты.
— У, шайтан малый, ты что сделал, га?! — взревел от радости Сулейман.
— Я, отец, ничего не сделал,— сдержанно ответил Иштуган.— Это сделал Дмитрий Рыжков, техник механического завода в городе Горьком,— И он положил на станок газету.— Читайте...— И ушел.
Оставшиеся в глубокой растерянности поглядывали друг на друга. Сулейман стоял оглушенный. Откуда-то из глубины сердца, отодвигая чувство искренней радости
неудержимо поднималась жалость к сыну, к себе, словно
раскаленный уголь обжигала горло.
Он схватил лежавшую на станке газету, которую никто не осмеливался взять.
— «Победа смелой мысли»,— внятно прошептал он, чувствуя как по. телу бегут мурашки нервного озноба. Обогнали!»
Целую неделю угрюмое выражение не сходило с лица, Сулеймана. Он совсем перестал разговаривать с Иштуганом. Даже вечерами, за ужином, они смотрели в свои тарелки и, лишь только вставали из-за стола, спешили запереться каждый в своей комнате. Ни смеха, ни веселых песен. Даже неугомонной Нурии не было слышно. Кончились домашние «производственные совещания», жаркие споры в семье.
Сидя за столом, старик перехватил как-то взгляд Иштугана,— тот улыбался уголком рта, это пуще вогнало Ф досаду старика. «Нет в тебе настоящего рабочего достоинства!» — хотелось ему прокричать сыну, но он пересилив себя.
Но однажды, выждав, когда женщины ушли из дома он все же зашел к Иштугану.
— Ты что похихикиваешь, как девчонка, которая боится щекотки? — накинулся он с нескрываемым раздражением на сына.— Весь завод смеется над нами, окрестили горе изобретателями. На двоих четыре головы, а не смогли придумать какой-то несчастной фаски. Позорище, товарищ Бриз!
Иштуган громко рассмеялся.
— Не смогли придумать фаску... верно, отец. Но ведь на фаске дело не кончается.
— Не смеши людей,— сказал Сулейман, махнув рукой. Но Иштуган стоял на своем. Пусть злоязычники смеются сколько влезет. Но фаска Рыжкова дает положительные результаты лишь при обработке определенных деталей, а для валиков диаметром меньше двадцати двух миллиметров и (вовсе не годится. Самый большой недостаток фаски Рыжкова — ее непрочность, а все время обновлять фаску на доводочном станке и накладно и хлопотно.
— Наверное, отец, ты уже и сам это заметил! — сказал Иштуган притихшему отцу.— Небось ноги устали от беготни из конца в конец цеха к доводочному станку.
Сулейман зарделся, словно набедокуривший парнишка Иштуган посмотрел на него и рассмеялся.
— Я как бы эт.. Иштуган,— сказал Сулейман.— твой резец с чудесной фаской... забросил в сердцах... Потому...
Иштуган покачал головой,
— Ай-яй, отец! Сделай это кто другой, ты пустился бы в поучения, а сам...
— Что сам! Лошадь о четырех ногах, и та спотыкается. А что я, какой-нибудь особенный...
— Ладно,— пожалел отца Иштуган.— Значит, нам нужно продолжать дело и выйти по ту сторону фаски.
К Давай уж выходя сам. Ты — Бриз, тебе и положено, а мне спать вора.
Еще несколько дней Сулейман ходил невеселый, наконец в субботу под вечер сказал сыну:
— Ты прав, Иштуган. Продолжим поиски. Со временем наверняка отыщется потайной ключик от сундука вибрации, га...— И он повел густой черной бровью.
— Вот это, отец, по-уразметовски! — воскликнул Иштуган, и оба весело рассмеялись.

9

В тот вечер к Погорельцеву пришел Гена Антонов. Он был под хмельком. Сказал, что хотел увидеть Баламира, но старика трудно было провести, он сразу раскусил, зачем тот пожаловал.
— Садись, Гена. У тебя сегодня праздник? Загулял...
— Да, праздник.— Антонов скривил рот и затеребил чуб.— Вот какой у меня праздник, Яковлич,— пропал я! — Мутными глазами он смотрел на цветы, на стенные фотографии, но блуждающий взгляд его ни на чем не останавливался.
— Горе в бутылке не утопишь, Гена,—сухо сказал Погорельцев.
Антонов, словно пытаясь стряхнуть с себя хмель, нервным движением руки разлохматил свои всегда аккуратно причесанные темные волосы и уставился на старика.