«Вы что ж, товарищ инженер, хотите так вот налегке» точно не живой человек, а кукла, отправиться в путь? Закоченеешь ведь»,— говорит. Я плету, что ботинки у меня на меху, а к шляпе в придачу есть волосы и воротник поднять можно. Засмеялась, чертовка. Видно, успела разглядеть, что не только меха в ботинках, даже теплых носков не было. Потом велела подождать немного. Ноги начали стынуть. Танцую. Воротник поднял. Руки мерзнут. Если так, думаю, и вправду закоченею. Вот потеха-то будет.
Пока я так приплясывал, эта самая тетка принесла два тулупа. Бросила тулупы на спинку саней и говорит; «Пойдемте».
Вошли в один дом. Там она вручила мне старые валенки, впору семидесятилетнему деду форсить.
«Обувайтесь, говорит, фасон больно хорош»,— а сама, чтоб не рассмеяться в глаза, отвертывается к печке.
Что поделаешь, надел я дедушкины валенки. Зато всю , дорогу и деда и тетку благодарил,— ноги были что в теклом масле.
Гульчира упрекнула себя, что, провожая Азата, не подумала об этом.
— Выехали в путь,— продолжал он.— Тетка по-мальчишески вскочила на облучок. Свистнула. Конь добрый, несет, только головой покачивает... Ты ведь знаешь, деревню я видел только в кино. Едем, едем... Три часа. Пять часов. Десять часов. Кругом снег, белый... глаза режет. Бескрайняя снежная равнина... Изредка покажется утонувшая в сугробах деревушка. Леса, оказывается, нет в тех краях. Деревни голые. Ни садочка, ни дерева порядочного не увидишь. Только на кладбищах березки стоят. И опять на десятки километров тянется слепящая белая степь. Я и не предполагал, что у нас в Татарии такие просторы.
Едем. Вдруг заяц пересекает дорогу. Эх!.. Скачет, только пятки сверкают. Лису видели. Сидит у дороги эдакая кокетливая сватья, уставила на нас свою ехидную мордочку. Жаль, что не было ружья, а то бы тебе прекрасный воротник привез.
— Ладно, в другой раз подстрелишь,— вставила Гульчира.
— Я не привычен ездить на санях,— продолжал Назиров.— Вначале показалось хорошо, но потом голова закружилась. И замерз. А тетку ничто не берет, даже ворот тулупа не подняла. То посвистывает, то песню грустную затянет. А ты едешь, завернувшись в тулуп, по безбрежной степи. Впереди плавно покачивается дуга над головой лошади. Стучат копыта, шелестит шлея на широком крупе. «Далеко еще?» — спрашиваю. «Да хватит»,— протянула тетка нараспев.
«Я правильно почувствовала эту даль ночью, когда говорила по телефону с Азатом»,— подумала Гульчира, но не стала перебивать Назирова. А он все рассказывал:
— Долго еще ехали, тетка и говорит мне: «Товарищ инженер, слезь с саней, пошагай-ка маленечко пешком. Ноги отогреются. В гору поднимаемся».
Смотрю,— никакой возвышенности. Ровная белая степь. Я» похоже, вздремнул перед этим. В тулупе так хорошо. Совсем не хочется мне сходить с саней, но, чтобы не выдать себя, слез. Встал на землю и пошатнулся. Все вокруг, как патрон карусельного станка, медленно кружится. Поясница онемела, ноги как деревяшки — двинуться не могу. «Держитесь за сани»,— говорит тетка, а сама прикрывает уголком шали рот, чтобы скрыть улыбку. Взялся. Иду, а сам не вижу ничегошеньки.
А тетка моя смеется. «Ступайте крепче, говорит, а то обратно повернут из мытээс. Еще подумают, что привезла пьяницу какого. Беда, говорит, с этими городскими людьми, одного встречаешь, другого провожаешь. И тебя, видно, месяца не пройдет, провожать придется», И не стесняется ведь, чертовка, прямо так и ляпает. «Хоть на вид ты и крепкий, а коленки быстро подгибаются. Да и жене, говорит, не понравится здесь». Я сказал, что еще холостяк, не поверила.
«Каждый начальник, когда приезжает в деревню, говорит так, а у самих в городе полное лукошко». Это, значит, детишек. В деревне слепых котят в старое лукошко кладут. Моя тетка и намекнула на это.— Назиров вдруг взглянул на Гульчиру.— Надоел я тебе, кажется, Гульчира?
— Нет, что ты, очень интересно. Мне нужно знать все, все. И про котят...
Назаров улыбнулся.
— Я, Гульчира, вроде того глупца, которого за копейку нельзя было заставить говорить, а за две — замолчать,— могу хоть всю ночь рассказывать.