— Давай попросим Гульчиру. Ты очень устала.
— Нет, Иштуган, девушку не посылают по таким делам.
— Тогда я сам пойду.
—- И тебе нехорошо. Она женщина молодая. И говорить не станет об этом с тобой.
Марьям быстро оделась и ушла. Через полчаса она вернулась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы на морозе.
— Не плакали мои голубчики? Нет, даже не просыпались.
Меняя за шкафом платье, Марьям спросила мужа, о чем он задумался.
— Сам хорошенько не знаю. Самые разные мысли в голову сразу полезли. И ни у одной нет ни начала, ни конца.
— Вижу, вас с отцом сильно возмутил Ильмурза,— сказала Марьям, стараясь заглянуть мужу в глаза.— По-моему, вы уж чересчур к нему суровы.
— Попробуй-ка, скажи это отцу,— усмехнулся Иштуган.
— В этом отношении наш отец диктатор. Никого не слушает.
— И правильно делает.
— Может, и вправду ему туго пришлось. Разве человек не может ошибиться? Я, Иштуган, удивляюсь на вашу семью. Вы так близки, готовы не знаю что сделать друг для друга. А чуть кто провинится — будто вовсе и не любите друг друга.
И Марьям призналась, что ей жаль Ильмурзу. Иштуган молчал. В установившейся тишине слышно было, как посапывают близнецы. Марьям подошла к зеркалу и начала расчесывать волосы.
— Очень грустно, если мужчина нуждается в женской жалости,— сказал Иштуган, глядя на отражение жены в зеркале.— Даже калеку, если он настоящий мужчина, оскорбляет такая жалость. А Ильмурза ведь не калека.
Чуть повернув голову, Марьям пристально посмотрела на мужа.
— Я думал, что вполне знаю тебя, Иштуган, а посмотришь,— что ни день, открывается в тебе что-нибудь новое.
Иштуган рассмеялся.
— Значит, еще любишь меня. Только перестав любить, муж и жена перестают видеть друг в друге новые черты. Так мне один очень умный человек сказал.
Кокетливо отмахнувшись, Марьям спросила, виделся ли Иштуган с Антоновым.
— Не видел, говорят, болеет,— нехотя ответил Иштуган.— Отец прав. Если слишком много будем шуметь, пожалуй, сдачи дадут... За правду хорошо бороться, ежели сам чист, а когда чувствуешь за собой вину, лучше держать язык за зубами.
Марьям долго молчала, а потом заговорила о том, что последние дни наблюдает удивительную перемену в Гульчире, радость в ней так и бурлит. Уж не вскружил ли Гульчире голову Антонов? С такими, как он, надо держать ухо востро. Именно о таких людях говорится, что они носят в груди черную змею. И, заметив, что муж порывается возразить ей, Марьям сказала:
— Обожди, Иштуган, дослушай до конца. Я пробовала говорить с Гульчирой. Но она все сводит к шуточкам. А тебе и тут хоть бы что... Ты и за сестру не беспокоишься.
Иштуган задумался. На этот раз упрек жены показался ему правильным.
— А это не будет подлостью с моей стороны? Может, и вправду их тянет друг к другу, а я, громыхая своими железками, вмешиваюсь в такое тонкое дело, как любовь. — Зачем вмешиваться, ты объясни только,— сказала Марьям.— Ведь Гульчира неглупая. Во всяком случае, она поймет, что ты не желаешь ей худа. Не тяни, прошу тебя, поговори сейчас.
После долгих колебаний Иштуган нехотя встал и вышел в зал. Гульчира в халате расчесывала перед зеркалом мокрые волосы.
— Гульчира,— выдавил из себя Иштуган после небольшой заминки,— мне бы с тобой поговорить надо.
— О чем, абы? О любви? Или об Ильмурзе?
— Ты не смейся и глазами не играй. У меня нет шоколадки в кармане.
Иштуган очень любил сестру. Ильшат рано ушла из дому, я на него, старшего брата, легла обязанность нянчиться с Гульчирой в детстве. Он делал ей игрушки, приносил, если заводился лишний рубль, гостинцы. Частенько катал ее на лодке. Весной водил на Волгу смотреть на ледоход. Ильмурза был мальчиком болезненным и плаксивым, его Иштуган не брал с собой. А Гульчира, даже когда руки и ноги у нее бывали сплошь покрыты синяками, а лицо и плечи ссадинами, терпела, не хныкала. Однажды весной у Петрушкиного разъезда у них перевернулась лодка, оба оказались в воде, чуть не утонули,— Гульчира и тогда не расплакалась.
Гульчира почувствовала, что у брата действительно серьезный разговор к ней.
— Гульчира, как у тебя насчет... как бы это... Ну, о чем ты сказала...