Прошло два-три дня, и серые осенние дни неожиданно сменило бабье лето, расцветив все вокруг своими поздними яркими красками. В этом году оно долго заставило себя ждать, что богатая, капризная сватья. Зато, придя, так ласково улыбнулось, что сразу забыты были, испарились, точно дождевая вода под солнцем, все обиды и сетования на погоду. Как бы стремясь наверстать упущенное, дни выдавались все тише и прозрачнее, в воздухе все больше теплело. Теперь уже небо было чисто, как тщательно промытая тарелка. Ни единой тучки на нем, и даже курчавившиеся, нежнейшей белизны облачка, напоминающие первый пушистый снежок, показывались лишь к вечеру, да и те пугливо жались к горизонту.
Круглый день, торжествуя на весь мир, сверкало золотое солнце. Улицы подсохли. Над многочисленными, заросшими осокой болотами вокруг Казани, над ее изумрудными лугами, большими озерами и маленькими озерками, над поймой Казанки, над просторами Волги, в Лебяжьих лесах по утрам и вечерам стлались белесые туманы — вестники хорошей погоды. В полуденные часы над склонами Услонских гор струилось марево, походившее на спадающую с неба кисею, и, словно на невидимых крыльях этого марева, из безбрежных полей, из далеких уральских степей летели на слободку серебристые нити паутины. А вчера и сегодня природа и вовсе точно ошалела, сбили ее веселые деньки с панталыку — зацвели по второму разу яблони в Заречной слободе. Правда, цвет был не густой и не пышный, не то, что весной. И люди не любовались их красотой, а были как-то даже обеспокоены: чахлый вид безвременно распустившихся цветов, как вид пораженных неизлечимой болезнью людей, навевал неясную тоску и печаль. Казалось, в предчувствии скорой гибели они и сами оплакивали свою короткую бесплодную жизнь. И все же яблони цвели. Старый токарь Матвей Яковлевич Погорельцев, выйдя с завода и задержавшись у решетчатых железных ворот, над которыми крупными бронзовыми буквами значилось «Казмаш», несколько минут любовался красой бабьего лета. На душе у него было светло и радостно. Может быть, оттого и этот тихий, медленно угасающий вечер, и заводская, полная в этот час движения улица с растекающимся по ней человеческим потоком, хлынувшим из дверей проходной, и один из корпусов завода, по фасаду растянувшийся на целый квартал, и выстроившиеся вдоль тротуара липы с еще не облетевшими темно-зелеными листьями, и даже взметнувшиеся в небо черные от копоти заводские трубы, розоватые под лучами закатного солнца,— весь этот знакомый пейзаж показался ему как-то по-новому милым и родным. Перед самым концом смены к станку Матвея Яковлевича подошел его старый друг Сулейман У разметов — Сулейман— два сердца, две головы», как повелась за ним слава смолоду.
— Слышал?— весело подмигнул он.— Зятек-то, ясное солнышко, пожаловал наконец! И понимаешь, с вокзала прямо в обком. Как тебе это, га?..
В голосе Сулеймана сквозь безграничную гордость и веселое оживление проскользнул едва уловимый оттенок обиды, который мог подметить разве только чуткий слух его давнишнего приятеля.
— Значит, дело есть неотложное,— сказал Матвей Яковлевич.
— Га, дело, говоришь?..— вскипел неугомонный Сулейман, но тут же сдержал себя и переменил тон на шутливый:— Ну, как там у тебя, а? Старуха еще не сбилась с ног? — И, смеясь, корявыми пальцами потрогал шею под массивным подбородком:— Першит, проклятое.
— Горлышко-то? Ничего, промочим скоро. У тебя поначалу...— в тон ему, тоже со смехом, подхватил Матвей Яковлевич.— Хасан-то Шакирович тебе, небось, зятем приходится, а не мне... Запасся, поди?
— Спрашивай!— раскатисто захохотал Сулейман и уже тише добавил: — Чуть что — сигнал дам, будь готов, как пионер.
В этот момент Сулеймана окликнули с другого конца цеха,— станки еще не работали, звонкий голос комсорга цеха Саши Уварова пронесся по всему пролету. Уразметов заспешил на собрание молодых рабочих, над которыми шефствовал, а Матвей Яковлевич пошел принять душ.
По пути он заглянул в гараж в надежде увидеть там директорского шофера и расспросить о Муртазине. Однако машины Петушкова в гараже не оказалось, и Матвей Яковлевич заторопился домой — порадовать долгожданной вестью свою старуху.