— Хорошо, сейчас выясню, Елизавета Федоровна.
— Заодно и насчет кондуктора. Из техотдела принесут на минутку, примерят и тут же уносят обратно; Повертятся, как муха над свечкой,— и ищи свищи. А я маюсь без кондуктора. Работу задерживаю. Перед людьми совестно.
В голосе Самариной проскальзывала временами прежняя резкость, но Надежда Николаевна чувствовала, как изо дня в день она все больше оттаивает.
— Как детишки, Елизавета Федоровна? — спросила Яснова.
— Не жалуюсь, Надежда Николаевна, ничего, здоровы.
— По прежнему остаются одни, когда уходишь на работу?
— Теперь у нас пионерские комнаты. Там играют. Будто гора с плеч свалилась.
— А кто их кормит, спать укладывает?
— Это уж сами, я им все приготовлю, ну, они и поедят холодное.
У Надежды Николаевны мелькнула мысль, которой она тут же поделилась с Самариной. В красильном работала Мария Антоновна, тоже многодетная вдова, солдатка. Живет она с Самариной в одном доме. Нельзя ли устроить так, чтобы им по очереди присматривать за детьми?
Самарина поблагодарила мастера за заботу, но высказала неожиданное опасение: дети у Мария Антоновны смирные, а у нее большие проказники. Соседка может не согласиться.
— А все же потолкуйте,— обнадежила Яснова.— Мария Антоновна, насколько я знаю, не будет против.
От Самариной Надежда Николаевна прошла на склад. Нужного диаметра сверл на складе не оказалось. Она позвонила Зубкову. Маркел Генрихович никогда никому не грубил. Выслушав Яснову, он сказал:
— Надежда Николаевна, я все записал. Завтра хоть из-под земли, но сверла достану.
После того Надежда Николаевна позвонила Пояркову, справилась о новом кондукторе.
— Что вы все бегаете адъютантами этой Самариной? — окрысился Поярков.— Подождет. У меня покрупнее дела стоят на очереди.
— В таком случае я вынуждена буду позвонить Михаилу Михайловичу,— предупредила Надежда Николаевна.
— Звоните! Хоть директору, хоть самому министру! Щ пронзительно» выкрикнул Поярков и бросил трубку.
— Вадима Силыча теперь при одном имени Самариной в дрожь бросает,— усмехнулся стоявший рядом сменный мастер.
— Но разве можно, используя служебное положение, сводить личные счеты? — жестко сказала Надежда Николаевна. И тут же позвонила Михаилу Михайловичу, а затем начальнику производства.
На другой день вернулся из Москвы Назиров, счастливый, окрыленный. Надежда Николаевна, пожав ему руку, поздравила с успехом.
— Это наш общий успех,— сказал Назиров.— Без вас разве я осилил бы свою работу над проектом... А еще большое спасибо директору. Признаться, даже вам стеснялся сказать,— после первой поездки у меня не было никакого желания снова ехать в Москву. Боялся окончательного провала. А Хасан Шакирович вызвал меня к себе, да так нашпиговал, что с меня черный пот как из ведра лил. Научил воевать. Там, оказывается, семьдесят семь раз подсчитывают. До копейки...
— Не тяни же за душу! — Ясновой не терпелось узнать подробности.
— Всяко было,— сказал Назиров, и его широкое лицо расплылось в простодушной улыбке. Потом он протянул перед собой обе руки ладонями вверх.— Душа вот как дрожала... Но постепенно все улеглось. И опять-таки спасибо Хасану Шакировичу. Я его там постоянно чувствовал рядом с собой. Видимо, он не слезал с телефона. Несмотря на грехи, с ним там считаются... Нашу докладную у министра обсуждали. Спор был. Кое-кто сомневался. Но в конце концов одобрили. Министр здорово поддержал. Умный, видимо, дядька. Короче, Надежда Николаевна, реконструкция механического цеха в принципе решена. В первом квартале нового года министр обещал выделить средства. Вот, пожалуй, и все. — А станки?
— Дадут. Но немного. Четвертой части не дадут против того, что просили. Хасан Шакирович правильно ориентировал на имеющееся оборудование. Остальное, Надежда Николаевна, расскажу вечерком. Уйма подробностей. Даже приключения небольшие были. Ну, как дела в цехе?
Яснова улыбнулась.
— Стоит ли сейчас... Никуда не денется наш механический.
И, однако же, поспешила высыпать короб последних цеховых новостей.

5

Та светлая радость, которую ощутила Надежда Николаевна после ночной прогулки с Гаязовым, с каждым днем все глубже проникала в душу, и ничего ей с этим поделать уже было нельзя. И чем непреодолимее овладевало ею новое, немного даже страшившее чувство, тем все дальше отодвигался в сознании образ Харраса. Поймав Себя на этом, Надежда Николаевна поначалу казнилась, чувствовала, что виновата перед памятью мужа, но — натура правдивая — скоро перестала искать себе оправданий, которыми могла бы заглушить угрызения совести. Значит, жизнь потребовала своего.