Ну нет, нельзя сказать, чтобы сердце у Муртазина было сейчас на месте. Не ждал он ничего хорошего от прихода тестя и жалел, что не успел убраться до его появления.
— Хорошо тебе, отец,— у тебя два сердца,— сказал он, ставя пустую рюмку на стол.— Выйдет из строя одно,— второе есть в запасе. А нашему брату не мешает и поберечься немного.
После третьей рюмки за столом стало шумно. Расходившись, Сулейман по привычке с силой хлопнул тыльной стороной одной руки о ладонь другой. Игравшая на диване Наиля даже раскрыла ротик от удовольствия.
— А мое ружье сильнее щелкает, бабай,— пролепетала она.
Все рассмеялись.
— А, и ты здесь, ласточка моя? — поднял ребенка на руки Сулейман.— Ой, как выросла... Погоди-ка, куда же запропастился? Я ведь тебе гостинец принес от наших малышей. Ага, вот оно где...— И он протянул ребенку румяное яблоко.— От Ильгиза с Ильдусом.
— Спасибо, бабай.
Воспользовавшись неожиданной паузой, Муртазин счел за лучшее распрощаться.
— Э, нет, не торопись, зять,— остановил его Сулейман.— Посиди еще немного. Поскольку и товарищ секретарь здесь, хотелось мне сказать тебе одно толковое слово, как говорит наш вахтер Айнулла.
— Толковое слово успеешь как-нибудь после сказать, отец. И так уже надоели хозяевам,— возразил Муртазин, стараясь не выдать бушевавшего в нем гнева.
— Хозяевам?! Да я тоже вроде как хозяин в этом доме, если хочешь знать,— крикнул Сулейман.— Не зазнавайся больно, хоть ты и директор! Видали мы всяких директоров. Ты лучше вглядись-ка повнимательнее в Матвея Яковлича. Человек из-за тебя заболел, понимаешь ты это? А тебе и заботы нет. В кабинет, видите ли, вызвал. Думал этим обелить себя?.. Не выйдет! — помахал он пальцем перед носом Муртазина.— Ладно, хоть догадался наконец зайти, проведать. Ума хватило... И на том спасибо. Значит, не совсем еще сердце заржавело... А все же здорово прихвачено ржавчиной, прямо скажу. Вот перед человеком партии...— показала она рукой на Гаязова.— Добиться директорского кресла — большая честь. Но остаться при этом человеком — еще большая честь. А вот насчет последнего, зять, у тебя того... неважно обстоит!..
«Убил, старый дьявол! У Муртазина даже спина взмокла.
А Сулейман закусил удила.
— Ладно, пусть к нам не пожаловал — ни проведать, ни на родины. Не такое большое дело. Свои люди — сочтемся. Не сочтемся, так воевать будем. А вот что обидел Матвея Яковлича с Ольгой Александровной, этого, зять, тебе никак нельзя простить,— стукнул он кулаком по столу.— Да, никак!.. К нам ты, я понимаю, почему не ходишь. Боишься, обвинят в семейственности. К тому же и обиду какую, может, держишь на нас. А к Матвею Яковличу почему?.. Или тоже боишься обвинений в семейственности, га?.. Да, чин у тебя, зять, большой, а сам ты мелок! Сердись не сердись, хоть лопни со зла, а правду скажу. Потому что, если не скажу всей правды,— не заживет душевная рана ни у стариков, ни у меня, ни у тебя. А кому это нужно? Никому! На донышке еще осталась малость какая-то. Давайте-ка глотнем проклятой шайтан-воды, чтобы иссохли последние корни этой раны. Как? Можно, товарищ секретарь?
— Можно,— улыбнулся Гаязов.
— А коли можно — аминь!
Поглядывая то на обильно заставленный закусками стол, то на круглые стенные часы, Ильшат ждала мужа с гостями. И недоумевала. Хасан звонил в шестом часу, сейчас семь, восьмой пошел, а их все нет.
Хоть бы сказал по крайней мере, кого привезет. Стол-то хозяйке приходится готовить, сообразуясь с гостями.
Но Хасан не имел привычки предупреждать заранее, кто уйдет. А попробуешь спросить — сердится: не все ли тебе равно? Всю жизнь так-то вот. Ни разу не позвали гостей, заранее договорившись, приготовившись. Иногда месяцами никто не заходит. А то вдруг зазвонит телефон в десять-одиннадцать вечера: «Готовься, сейчас гостя привезу». Ильшат уже привыкла, что должна быть в любой момент готова к подобному неожиданному звонку. Попробуй только пикнуть: «Почему заранее не сказал? Мне нечем угощать гостя»,— Хасан всю душу из тебя вытрясет. Всякий раз в таких случаях дома поднималась такая суета — настоящее светопреставление. И когда наконец часа в два-три ночи гость уезжал, Ильшат сидела минут десять — пятнадцать в полном изнеможении, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. В такие моменты хотелось плакать от жалости к себе, от возмущения собственным безволием.