— Значит, не имеешь собственного мнения, а еще техник, замсекретаря заводского комитета комсомола!..— она пренебрежительно сморщила носик.— Зачем только тебя выбирали?..
— Затем, вероятно, что тебя там не было,— холодно бросила Гульчира.
— Ой, не сердись, апа. Когда ты сердишься, мне хочется выть семиголовым железным дивом.
— Дивы железные не бывают и вообще... пора бы
тебе перейти от сказок к жизни.
Нурия не любила, когда ей намекали на ее юный возраст. Десятиклассница уже. Пора бы и оставить эти намеки. Она, бедная, и так последние месяцы своей вольной
жизни отживает.
— А свое мнение, апа, все-таки не мешало бы иметь! Технику-конструктору это особенно необходимо,— пыталась побольнее кольнуть Гульчиру Нурия. Но та по-прежнему оставалась холодно-неприступной.
Марьям, та никогда не видела Муртазина в глаза, но наслышалась о нем в семье много. Из этих рассказов в ее воображении сложился постепенно образ большого/умного, волевого человека. И она заочно прониклась к нему уважением. Как женщина мягкого и доброго сердца, Марьям ждала гостя с тем тайным волнением, от которого как-то праздничнее и светлее делается гостю, и он забывает, что находится в чужом доме. Она только очень стеснялась своей беременности. Ее тонкая талия безобразно раздалась, кожа лица поблекла, потускнела, сошел свежий румянец, который придавал ей вид совсем юной девушки. Если она при госте и выйдет к столу, то с одним условием — что сядет, как дореволюционная татарская сноха, за самовар.
Для Ильмурзы, который жил в семье как чужой, приезд зятя ничего не значил. Бесконечные разговоры о Муртазине его не трогали и как бы совершенно не касались.
Полы просохли, и Нурия с Гульчирой принялись расстилать дорожки. В комнатах сразу стало уютнее и даже будто теплее. Сулейман, мягко ступая своими кривыми, кавалерийскими ногами по дорожкам, прошел в столовую — «залу», как они ее громко называли,— самую большую комнату в квартире Уразметовых. Она была полна разлапистых цветов в кадушках и горшках. В ней веяло прохладой — все окна были распахнуты. С улицы доносился шум — гудки автомашин, трезвон трамваев, людские голоса, а из парка напротив — легкая музыка. Большой стол был накрыт новой розовой скатертью и празднично сервирован.
«Тут все в порядке»,— подумал Сулейман и прошел в свою комнату,— она была крайней и самой тихой в квартире. Здесь тоже прибрались. Чистотой и свежестью дышали белоснежные наволочки и новое кружевное покрывало, собственноручно связанное Гульчирой, большой мастерицей на такие дела. От пышного букета на маленьком круглом столике тоже веяло свежестью. Сулейман подошел к нему и, касаясь атласно-белых, нежно-розовых, ярко-красных, светло-голубых, оранжевых лепестков своими огрубевшими от металла пальцами, прошептал;
— Красота-то какая!.. А аромат... Даже чуть голова кружится.
Перевел взгляд на старинные стенные часы, высунулся за окно. Там уже стемнело, горели, мигая, уличные фонари.
«Да, здорово задержался зять»,— подумал Сулейман, и снова екнуло его «двойное» сердце. На душе стало муторно, подымалась обида. Но тут вошла Нурия, весело прощебетав, что рабочему народу кушать подано.
Сулейман с Иштуганом, успевшие повидаться друг с другом еще на заводе, пристроившись с краю стола, ели дымящийся учпочмак — пирог в виде треугольника, начиненный мясом, луком и картошкой. С аппетитом отправляя в рот куски, они обменивались новостями. Женщины не стали садиться за стол, решили дождаться гостя.
Занятый своими мыслями и точившим без конца внутренним беспокойством, Сулейман поначалу слушал сына рассеянно, одним ухом. Но постепенно разговор увлек его, и, когда Иштуган во всех подробностях передал ему, чем коротко поделился с Матвеем Яковлевичем на улице, Сулейман, ударив по привычке тыльной стороной одной руки о ладонь другой, воскликнул:
— Дельно говоришь! Учить других — особого ума не надо. А вот нам самим ой как надобно умом раскидывать. Ты знаешь, что творится на заводе, га?
— А что? — встревожился Иштуган.
— Ага, не знаешь! Все по чужим краям катаешь, где ж тебе знать дела родного завода. А у меня все наши неполадки вот где сидят. Возьми хотя бы эту распроклятую вибрацию... В крови моей она гуляет. Словно горячая стружка... забралась под самое сердце и шебаршит там, не дает покоя. Зажать бы ее, эту самую вибрацию, вот так!..— И, вытянув свою могучую руку, он стиснул ее в кулак.