— Болтун никак,— прошептал Сулейман на ухо Кукушкину.
Тот лишь молча пожал плечами. На трибуну поднялся комсорг цеха Саша Уваров. — Говорю от имени комсомольцев цеха,— прозвенел его юношеский голос.— Мы, комсомольцы, решили подхватить почин Котельниковых. Все до одного комсомольцы нашего цеха уже зафиксировали на бумаге свои обязательства. Разрешите мне передать эти обязательства нашему профоргу Матвею Яковлевичу — Под громкие аплодисменты он протянул их Погорельцеву — целую кипу.— Вручить решили всенародно — в знак того, что сознаем всю ответственность, полностью отвечаем за каждое свое обязательство... И еще потому, что в нашем цеху оказались такие, кому дорог только собственный карман...
За час-полтора успело выступить большинство из садящих в зале. Ни одно соображение, занесенное второпях, во время работы, огрызком карандаша в блокнот либо глубоко хранившееся в памяти, ни одна мысль, острая, горячая, как вьющаяся из-под резца темно-синяя стружка, не остались невысказанными.
Радостно взволнованный Сидорин, сверкая бирюзовыми глазами, спросил:
— Есть еще желающие? Товарищ Аухадиев, не хотите ли вы что-нибудь добавить собранию?
Все рассмеялись. Кто-то выкрикнул;
— Кончился его золотой запас.
Сидорин знал, что Аухадиев не один, за его спиной стоит и еще кое-кто. Хорошо бы дать им бой именно сегодня, сейчас, когда подавляющее большинство так горячо откликнулось на призыв Котельниковых. Но недовольные, видимо, предпочли действовать втихую, исподтишка. А впрочем, они уже получили достойный отпор. Сидорину стало как-то неловко за те сомнения, что мучили его перед собранием. Плохо, выходит, знал он доверенный ему коллектив.
— Если нет больше желающих,— сказал он,— подытоживаю: механический цех принимает вызов братьев Котельниковых... и обязуется...— Последовали конкретные обязательства.— Кто за это предложение, прошу поднять руки. Кто против? Нет. Воздержавшихся?.. Тоже нет. Принимается единогласно! Итак, товарищи, за работу. Открытое партийное собрание объявляется закрытым!
— Сейчас, по-моему, самое время двинуть проект Назирова,— сказал как-то Муртазину вернувшийся из цехов Гаязов.
На дворе стоял мороз, узкое лицо Гаязова раскраснелось, но сейчас, сидя в удобном кресле в кабинете директора, он чувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. И на душе было спокойное тепло и ясность.
— А что говорит трезвый расчет? — спросил Муртазин, сощурив глаза и пытливо вглядываясь в парторга, словно желая проникнуть в самую его душу. И в то же время в глубине его карих глаз зажглись веселые искорки. Гаязов не мог не подметить их,— уж очень это было необычно для Муртазина. В ожидании, что директор, по обыкновению, обзовет его беллетристом, он сказал, улыбнувшись:
— Основной расчет у парторга всегда один — душевная энергия людей.
Муртазин покачал головой, и веселые искорки в его глазах забегали еще живее.
— В докладной записке министру об этом не напишешь, Зариф...— Он запнулся, колеблясь, добавить ли отчество. У татар при обращении к старшему добавляют в знак уважения «абы», к сверстнику же или к человеку моложе себя обращаются просто по имени. Гаязов был немного моложе Муртазина, однако обращаться к парторгу по имени казалось директору не совсем уместным. Гаязов заметил замешательство Муртазина, его выпуклые глаза засветились улыбкой.
— Вы долго жили вне Казани, Хасан Шакирович, отвыкли... Можете называть меня просто Зариф, я не обижусь.
— А почему в таком случае сами нарушаете этот обычай?
— Ну... вы можете обидеться.
— Глупости,— обронил Муртазин. Видно было, что мысли его сейчас далеко. Наконец он поднял голову, выражение глаз у него было уже совсем другое. Он твердо положил руку на стол.— Ладно, двигать так двигать. Дня через два-три Назиров полетит в Москву. А до того мне нужно будет позвонить министру... И еще кое с кем потолковать, от кого будет зависеть судьба проекта... Но я последние дни начинаю сомневаться в Назирове. Ходит какой-то пришибленный. Я даже пробрал его на днях.
Гаязов-то знал, почему Назиров ходит как в воду опущенный, только говорить об этом Муртазину не хотелось. Он видел, что Муртазин и без того недолюбливал Уразметовых, подчеркнуто официален с ними, А заговорить о Назирове — значит, непременно упомянуть о Гульчире, Как бы это не заставило Муртазина измениться по отношению к Назирову.