То, что зять не пришел на родины, оскорбило Сулеймана, но вдвойне было оскорблено отцовское сердце тем, что одинокая Ильшат явно чувствовала себя неловко на народе. Еще тогда, когда он впервые пришел в дом зятя, он понял, что крылья у дочери надломлены, и с того дня не находил себе покоя. Сегодня, на родинах, на фоне всеобщего веселья, ему еще яснее стало, как глубока душевная рана Ильшат. «Похоже, здорово у них отношения разладились...» — подумал он. За этой мыслью потянулись вереницей другие. Не сам ли Сулейман виноват в этом? Пошел, нашумел, старый дурак,— и вот вам, пожалуйста... Но разве он знает, как они жили до того? Неужели у Ильшат хватило выдержки в течение двадцати с лишним лет скрывать от отца душевные муки? Ни разу за все это время он не слышал от нее ни одной жалобы на мужа. «Да-а,— вздохнул старик,— чужая жизнь — потемки...»
...Поначалу Сулейман-абзы не обратил особого внимания на то, что Гульчира ходила мрачнее тучи, пропустил мимо ушей нелепую сплетню, пущенную о ней. Он был глубоко уверен, что дочь его сумеет сама защитить свою честь, понимал, что сплетни о ней — результат злой зависти. Не очень удивился он и тому, что влюбленные, вроде бы ни с того ни с сего, перестали встречаться друг с другом. «Кто из нас не мучился ревностью, не вздорил с любимой. Если по-настоящему любят — помирятся...» В тот день, когда привезли малышей, Сулейман намеком дал понять это Гульчире.
Но, когда он увидел, что ссора затягивается, что красные, опухшие глаза Гульчиры не просыхают от слез, спокойствие покинуло его, в него будто шайтан вселился. Замучили сомнения. Они точили его, как мышь точит дерево.
Когда Гульчира, давеча, вся в слезах вскочив из-за пианино, бросилась в комнату Иштуган а, беспокойство с новой силой охватило старика. Он решил завтра же с утра взяться за Назирова, тряхнуть его хорошенько.
«Я покажу ему, шлепоносому, как смеяться над девушкой. И Акчурина — чурбана с глазами — проучу!» — негодовал старик. Но, когда ярость немного спала, решил, что лучше, пожалуй, не спешить. Поторопишься подправить бровь, да выткнешь глаз. Не лучше ли попросить невестку Марьям поговорить потолковее с Гульчирой? А может, они уже и поговорил»?.. Да, лучше обождать, А придет нужда схватить, потрясти за ворот,— схватит, не посчитается, что начальники.
«Девушка — она подобна хрупкому сосуду, не будешь беречь как зеницу ока,— разобьется. Пока не сдашь хозяину, материнская душа ни минуты покоя не знает»,— говорила, бывало, его старуха. Сулейман тогда посмеивался над словами жены,— они вырвались у нее как-то в пору девичества Ильшат,— а теперь вот сам плакать готов. Эх, будь жива его старуха, не болела бы у Сулеймана об этом голова. Он и не заметил, как выросла Ильшат, как ушла из отцовского дома. Думал, и с Гульчирою так будет — без шума, тихо-мирно уйдет. «Да, не все в жизни получается так, как ты загадываешь. Недаром говорится: пока ребенок растет — тяжело рукам, а вырастет — сердцу»,
Ильмурза — мужчина, можно бы о нем не беспокоиться. Сверстники его, как посмотришь, давно своих детей воспитывают. В армии был. Жизнь повидал. Но Сулеймана я его судьба тревожит. Пять пальцев на руке, и какой ни отрежь — все больно.
С той минуты, как старик узнал от Иштугана, что Ильмурза собирается ехать в деревню, в сердце его закралась смутная тревога; куда, зачем? Правда, сейчас много молодежи отклякается на зов партии, тянется в деревню. На очень большие дела, с лучшими побуждениями едут. С завода, где работает Сулейман, сколько уже народу поумало. И если его Ильмурза с той же святой целью собрался,— счастливого ему пути. Сулейман только рад будет ному. Но старик слишком хорошо знал своего сына. Человек, не владеющий толком ни одним ремеслом, прыгающий, что воробей, с места на место и кончивший тем, то встал за буфетный прилавок,— сможет ли он выдержать в куда более тяжелых условиях, чем на заводе? Бывало ли когда, чтобы человек, не умеющий у себя дома сварить похлебку, в чужом доме сварил кашу?
Не велика штука уехать — для этого не требуется большого мужества. В старину говаривали: прежде чем ехать, - додумай о возвращении. В тысячу раз лучше вовсе не трогаться с места, чем, уехав с добрым именем, вернуться опозоренным.