...В ночь погода зашумела,
Взволновалася река.
Уж лучина догорела
В дымной хате мужика...
— Видать, давно это было,— вставляет тетя Нюра,— лучину-то жгли, когда я была еще совсем маленькой...
Николай Максимович продолжает читать. Слушая его, я незаметно забылся. Не знаю, сколько длился этот сон; когда я опять открыл глаза, тетя Нюра все еще сидела возле Николая Максимовича. Но актер уже не читал.
— Как живешь-то, Нюра? Не очень тяжело? — спрашивает Николай Максимович.
— Живу —концы с концами свожу. А вот соседка моя — та совсем хорошо живет.
— В магазине, что ли, работает?
— В ларьке. Что и говорить, местечко доходное. С пустыми руками домой не приходит...
После я узнал, почему Николай Максимович всю ночь не отпускал от себя санитарку, заставлял ее то слушать, то рассказывать. В ту ночь у него было особенно удрученное состояние, и он боялся остаться один.
Когда я проснулся в последний раз, уже начинало светать, буря утихла. Тетя Нюра ушла, а Николай Максимович, намучившись, спокойно спал.
Днем самочувствие Николая Максимовича настолько улучшилось, что он уселся верхом на стул и, положив руки на выгнутую спинку, начал свой очередной монолог:
— Не впервые я лежу в больнице, много видел и страданий и счастливых неожиданностей. Но однажды, ей-богу, довелось быть свидетелем настоящего чуда. Некий дядюшка, вроде нашего Ханзафарова, лежал пластом, ожидая смерти. Думаем: ну, действительно конец. И что же? Появилась у нас в палате молоденькая, хорошенькая сестричка, ни дать ни взять наша Диляфруз. Смотрит на нее больной — глаз не сводит. И с каждым днем все легче ему. Что же вы думаете, поправился, ей-богу!
Актер рассказал еще о каком-то случае, уже не отличавшемся ни новизной, ни скромностью. Вдруг наш тугодум Ханзафаров громко засмеялся.
— Ха-ха!.. Это... Николай Максимович, при такой тяжелой болезни влюбиться... Это уж, знаете, ха-ха-ха-ха!.. Ни за что не поверю! — Ханзафаров смеялся с каким-то особенным, утробным удовольствием.
— Я думаю, ты тоже не прочь заглядеться на молоденькую,— уколол Николай Максимович.
— Ну нет, я с женщинами зря не балуюсь! — возразил Ханзафаров.— Это только актеры по две жены в год меняют.— Он проговорил это с каким-то злорадным упреком. А ведь только что смеялся с превеликим
. удовольствием несмешному и вряд ли правдивому рассказу.
— Ни за что не поверю! — стоял на своем актер.— Непременно амурничаешь со своими секретаршами в кабинете. Что, разве не правда?
Ханзафаров промолчал. Я не мог видеть его лица — изголовья наших коек стояли впритык. Мне стало даже жаль Ханзафарова,— актер, кажется, по-настоящему обидел его. На минуту установилась тишина. Но вот в дальнем конце коридора послышался телефонный звонок. Кто-то взял трубку, сказал тоненьким голосом: «Больница слушает». Тянулся обычный больничный день...
Николай Максимович был невоздержан не только на язык, но и на выходки. Ему ничего не стоило поцеловать ручку понравившейся сестре или женщине-врачу. Те не сердились, только улыбались причудам старика, А вот с Г-дой он держался осторожно.
Как-то раз во время шутливого разговора Ханзафаров, не уступавший в бесцеремонности Николаю Максимовичу, заявил, что актер боится Г-ду,
Николай Максимович с неожиданной искренностью и прямотой ответил:
— Оказывается, ты тоже способен соображать... Не то что я боюсь ее... Как бы тебе сказать... Впрочем, ты все равно не поймешь...»
...Гульшагида сразу же догадалась, что в заметках писателя речь идет о ней. Она, конечно, ожидала, что в своих больничных зарисовках Зиннуров вряд ли обойдет ее молчанием. И все же Гульшагиду бросило сейчас в жар. «А что дальше? Вдруг что-нибудь не очень-то уважительное?..»
Ага, вот и продолжение этой сцены.
«— Отчего же не понять? — возразил Ханзафаров.— Некоторые считают Г-ду не такой уж неземной, даже в ресторан ее приглашают. И она не отказывается. Откуда нам знать, что было...
— Заткни рот! — гневно крикнул Николай Максимович.
И Ханзафаров послушно замолчал...» Дальше записки повествовали:
«Да, мы слышали, что Г-да после театра была с мужчиной в ресторане. Кому-то надо было очень усердно распространять эту версию. До нашей палаты, возможно, дошла только десятая часть сплетен. Однако даже то, что мы слышали, очень расстроило нас, мы всей душой обиделись на Г-ду и объявили ей своего рода бойкот. Все мы уважали и любили ее, трудно было расстаться с этим чувством, и потому мы не могли примириться с чем-то легкомысленным, унижающим ее в наших глазах.