— В театре нехорошо уединяться и грустить,— доброжелательно заговорил он,— не хотите ли прогуляться?
Гульшагида сразу же поднялась с места,— чего, в самом деле, сидеть бедной родственницей, на Мансуре, что ли, сошелся белый свет!
Но Диляфруз не захотела гулять.
— Ваша подруга что-то очень уж грустна,— с добродушной улыбкой заметил Янгура.— Впрочем, нетрудно догадаться, о чем могут грустить молодые девушки.
От Янгуры исходил свежий запах духов. Высокий, с седеющей прядью надо лбом, со вкусом одетый, он выглядел красавцем мужчиной. Прогуливаясь, Янгура заметно рисовался —он знал цену себе. Гульшагида в мыслях не осуждала его: ведь и за ней водится этот грешок—покрасоваться на людях. Ей ведь тоже нравится, когда мужчины обращают на нее внимание. Но если бы даже ей и не свойственна была эта женская слабость, все равно сослуживцы шептались бы: любит Гульшагида похвастаться своей фигуркой... Так зачем же притворяться перед собой?
Сначала они потолковали о медицине. Вернее, говорил
только Янгура. Его недюжинные знания, зрелость суждений, осведомленность в новой литературе нельзя было отрицать. И Гульшагида порой чувствовала себя неловко, сознавая превосходство интересного собеседника.
— Вон, видите, неплохая парочка? — Янгура, вдруг прервав разговор о медицине, кивнул на проходивших чуть поодаль Мансура и Ильхамию.— Свояченица моя так и не поехала в деревню, осталась работать в Казани. Хотите, познакомлю?
— Мы... кажется, уже знакомы,— солгала Гульшагида.
— Мансур — способный молодой хирург,— с подъемом говорил Янгура.— И, знаете, он приобрел на Севере немалый опыт. Мои сотрудники уже прониклись уважением к нему.
— Я очень рада за Мансура,— рассеянно отозвалась Гульшагида.— Наверно, ваши уместные рекомендации тоже укрепили его авторитет.
— Возможно,— скромно согласился Янгура.— Но вы однажды правильно подметили: он довольно упрям и своенравен... Впрочем, отшлифуем. Волны, как известно, превосходно шлифуют камень.
Мансур то ли в самом деле не замечал Гульшагиды, то ли делал вид, что не замечает,— во всяком случае, не подошел, чтобы поздороваться, даже издали не поклонился.
Однако случилось нечто неожиданное — Ильхамия подтолкнула локтем своего спутника, довольно громко
сказала:
— Посмотрите-ка на моего джизни! Он довольно ловко пользуется отсутствием жены. Вон кого подцепил!
Мансур, вскинув голову, увидел Гульшагиду рядом с Янгурой. Недоумение, беспокойство, растерянность отразились в его глазах, как тогда, при первой встрече на лестнице. Гульшагида сдержанно поклонилась ему, Мансур ответил.
Резко зазвонил звонок. Публика устремилась в зал.
Янгура проводил Гульшагиду до места. Диляфруз оставалась все такой же печальной и рассеянной, почти не отвечала Гульшагиде, старавшейся развлечь ее.

* * *
Гульшагида и Диляфруз уже оделись и стояли в общей толпе у выхода. К ним опять протолкался Янгура. Диляфруз словно ждала этого, попрощалась и вышла первой. Гульшагида даже обиделась на нее: «Неужели думает, что мне очень хочется остаться наедине с Янгурой?»
На улице заметно похолодало. Под ногами скрипел снег. На небе, сгрудившись, мерцали звезды. Большие и равнодушные.
— Какой чудесный воздух! Может, пройдемся пешком, Гульшагида-ханум? — предложил Янгура.
Теперь, когда так поспешно ушла Диляфруз, Гульшагиде не хотелось одиночества. Почему не прогуляться с интересным собеседником... Они зашагали по улице, направляясь к Арскому полю.
Янгура говорил неумолчно — о медицине, о врачах, о больных. Гульшагида слушала его и по странной изменчивости настроения теряла интерес к разговору. Она думала совсем о другом. «Странная эта жизнь... Любимый мною человек пошел провожать другую, а я иду с ее джизни. Вернувшись домой, Ильхамия не преминет все рассказать сестре. И... в доме начнется очередной скандал... Повернуться и уйти? Зачем впутываться в ненужную, глупую историю?..»
А Янгура уже рассказывал о своих заграничных путешествиях — о Лондоне, о Париже, о Риме. Он все же заставил внимательно слушать себя...
— Я, конечно, патриот,— подчеркивал он.— Советская Россия — моя родина. Но и жить замкнуто, по-моему, не к лицу культурному человеку. Мы достаточно закалены. У нас нет оснований бояться буржуазного влияния. Напротив, капиталисты, буржуазные идеологи должны бояться нашего влияния на трудовой народ. Если мне что-то и понравится на Западе, кому это повредит? Например, свобода в отношениях между супругами, умение стоять выше предрассудков... Если вдуматься глубже, как раз в нашей-то стране и не должно быть места предрассудкам. Ведь мы поистине свободные люди, у нас и перед законом и на работе мужчины и женщины равны. А вот у них женщина зависит от мужчины, неравноправна в обществе. Все там основано на деньгах, все продается и покупается за деньги. Поэтому там много порочности. А нашу свободу отношений можно поставить на более здоровую и твердую моральную основу. Скажем, если равноправные мужчина и женщина пожелают сходить вместе в театр или просто прогуляться, поговорят — что в этом плохого? Неужели это чем-то похоже на распущенность? Решительно ничем! Излишняя ограниченность унижает достоинство человека, это, в конце концов, мелочно, некультурно!..