Их разговор был прерван стуком в дверь. На этот раз — дежурная сестра.
— Что вам, Диляфруз? — мягко спросил Тагиров.
— Вас давно ждет одна старушка, Абузар Гиреевич.
— Кто? Мать Султанмуратовой?
— Нет, это другая. Русская старушка.
— Что она хочет?
— Точно не говорит, Абузар Гиреевич. Только жалуется: «Приехала издалека, очень хочу повидать профессора».
— Сказала бы уж: дескать, из Тулы, обещает подарить самовар,— проворчал Салах. Он стоял в углу, бледный от злости.
Диляфруз мельком взглянула на него, сказала с упреком:
— Пожалуйста, не насмехайтесь, Салах-абы...— И повернулась к профессору; — Старушка просила передать, что ее зовут тетя Аксюша. Об остальном говорит, сам профессор догадается...
— Кто, кто? — быстро переспросил Тагиров.— Тетя Аксюша?.. Где она? Приведите ее скорей! Сейчас же» сейчас же! — все еще кричал Абузар Гиреевич вслед выбежавшей сестре.
Саматов, ядовито усмехнувшись, покинул кабинет. Профессор даже не заметил этого. Он беспокойно думал: «Неужели та самая тетя Аксюша? Как она очутилась здесь?»
Скрип двери, шелест шагов... Профессор с первого взгляда узнал старуху. Да, это она! А тетя Аксюша внимательно разглядывала его, согнув ладонь козырьком,— Тагиров стоял против окна, спиной к свету, трудно было рассмотреть его. Старуха видела высокого худощавого мужчину в белой халате и белой шапочке. И похож и не похож.
— Аксинья Алексеевна! — воскликнул профессор, устремившись к ней.
Они обнялись, как обнимаются после долгой разлуки близкие родственники. Оба были так растроганы, что прослезились. Слезы шли из самой глубины сердца. Старые друзья говорили друг другу теплые, нежные слова.

* * *
У этой встречи была своя предыстория, известная только Абузару Гиреевичу да тете Аксюше,— теперь уже давняя, но все же еще мучительная предыстория.
1941 год. Огненные и кровавые бури войны к концу октября докатились и до деревень Тульской области. Наши разрозненные части, цепляясь за каждую деревню, высоту, дорогу, переправу, отступали и отступали. Все перемешалось. Где первый и второй эшелоны» где медсанбат — никто не знал. Небо гудело от вражеских самолетов, с воем падали бомбы, строчили пулеметы. Обочины дорог завалены разбитыми, сожженными автомашинами, танками, орудиями и трупами. Солдаты обозлены, не смотрят друг на друга, но уж если вступят в бой, стоят плечом к плечу до последней гранаты, до последнего патрона.
Армейский госпиталь, в котором служил Абузар Тагиров, не успел полностью эвакуироваться. Во время массированного налета были разрушены все здания, сожжены последние санитарные машины. Был вечер, тяжелая багровая полоса легла вдоль горизонта. Но вдруг что-то дрогнуло, перевернулось, будто раскололось небо. Тагиров, стоявший над тяжелораненым шофером, вскинул голову и в ту же секунду был ослеплен яркой вспышкой. Потом его бросило кверху, швырнуло обратно на землю. И все померкло.
Сколько лежал Тагиров — час или сутки, он не знал. Когда открыл глаза, увидел неимоверно крупные красно-желтые звезды, глядевшие на него с темного неба. Кругом удивительная тишина, только в ушах что-то гудит, и во всем теле ужасная слабость, и голова совсем не соображает. Что случилось с ним, почему он здесь лежит?
То ли выпала обильная роса, то ли дождь прошел,— вся одежда, лицо, волосы Тагирова мокры. А в горле пересохло, до смерти хочется пить. Вытянув руку, он начал шарить вокруг себя. Рука коснулась мокрого металла. Это была чья-то каска. Тагиров, сделав усилие, взял ее, принялся слизывать языком влагу. Кажется, уже перед рассветом он пополз наугад. Помнит, как свалился в сухую балку. Снова полз — долго, очень долго. Очнулся на пороге какой-то избушки. Лежит беспомощный, собака с желтыми глазами лижет ему лицо. Опять беспамятство. Пришел в себя уже за печкой, на топчане. Не поднимая головы от подушки, осмотрелся. За печкой, кроме него, лежали на полу еще пять или шесть человек. Угадывался солнечный день, на дворе мирно кричал петух. Душисто пахло яблоками. А у самого окна — куст шиповника с редкими цветами...