Сейчас Алексей Лукич был сильно расстроен.
— Она вас съест живьем!.. Это же тигрица, Абузар Гиреевич!
— Мое старое мясо ей придется не по вкусу,— усмехнулся профессор и махнул рукой, как бы говоря: «Кончим с этим».
Но тут опять зазвонил телефон. Профессор неохотно взял трубку. Послышался низкий мужской голос:
— Абузару Гиреевичу салям… Тютеев. Это же — Тютеев!
У бывшего главврача больницы, ныне работника горздрава, такая уж привычка: сначала он назовет свою фамилию еле слышно, вкрадчиво, а потом, словно стараясь оглушить, изо всех сил рявкнет басом: «Тютеев!»
Тютеев тоже ходатайствовал о мамаше Султанмуратовой. Это окончательно рассердило профессора.
— Скажите вашей Султанмуратовой: если она вызвала мать погостить, пусть ухаживает за ней дома, а не сплавляет в больницу! Больница не гостиница и не дом отдыха!
— Абузар Гиреевич! — теперь голос Тютеева зазвучал чуть ли не повелительно.— Прошу не забывать, кто такая Султанмуратова.
— Знаю, знаю... Вот Алексей Лукич уже запугивал меня: «Она вас живьем съест». Для меня это не так страшно. Я уже свое пожил. Простите меня, Шахгали, но я не могу лечить, вернее — ухаживать за людьми, единственный недуг которых — старость. Пусть у этих привередливых людей какие угодно будут родственники. Извините, мы не обязаны нянчиться со старухой, у которой есть здоровая, обеспеченная дочь... Что?.. Да не верьте вы причитаниям Султанмуратовой. У самой-то старухи и в мыслях нет ложиться в больницу. Дочь хотела бы уложить ее насильно, только потому, что родная мать, видите ли, надоела ей за неделю... Вот так, Шахгали.
Алексей Лукич сидел, обхватив голову руками. Когда профессор положил трубку, он тяжело вздохнул.
— Если вас не съедят, меня-то уж непременно сожрут,— сказал он, поднимаясь с места.— Тютеев взбесится пуще Султанмуратовой. Он и раньше выискивал, к чему бы придраться, теперь — того хуже...
Алексей Лукич, пробормотав, что надо выдернуть этот проклятый зуб, вышел, согнувшись. Профессор не удерживал его. Оставшись один, широко распахнул окно. Смотри-ка, под яблонями красным-красно от упавших за ночь анисовых яблок. Надо сказать, чтоб подобрали... Возле сарая висят, трепещут на ветру закапанные йодом простыни и наволочки. По забору крадется пестрая кошка,— должно быть, хочет поймать голубя — на больничном дворе голубей несчетное число. В укромном уголке между поленницами дров больничный пес Байгуш греет на нежарком солнышке брюхо.
Взгляд Тагирова остановился на кустах шиповника. Под осень кусты зацвели второй раз. Это позднее цветение напомнило профессору о чем-то смутном, далеком. О чем именно — он так и не вспомнил.
Стук в дверь. Вошел Салахетдин Саматов — один из лечащих врачей терапевтического отделения. Ему под тридцать. Маленькая круглая голова, узкое лицо, острый нос, короткие черные усики.
— Извините, Абузар Гиреевич,— начал он, наклонив голову,— я хочу побеспокоить вас большой просьбой.
— Добро пожаловать, Салах. Я слушаю.
— Неудобно, конечно... Все же я решился... Надеюсь, не откажете. Я хотел обратиться к Алексею Лукичу, но он только рукой махнул. Окончательно превратился в администратора. Не считается с чужим горем…
— Вы явились жаловаться на Алексея Лукича? — нахмурился профессор.
— Боже сохрани! — заулыбался Саматов.— Просто к слову пришлось.
— Тогда — слушаю,
— Меня попросил очень близкий мне человек, Абузар Гиреевич; Умоляет устроить мать в больницу.
— Вы осмотрели больную?
— Нет, еще не успел, Абузар Гиреевич.
— А я уже осмотрел, Салахетдин,— сказал профессор и укоризненно покачал головой.— Не думал я, что вы проявите такую поспешность. Вы уже обещали этому человеку?
— Да, разжалобился и пообещал, Абузар Гиреевич. Вы уж, пожалуйста, выручите меня. В другой раз буду осторожней.
Профессор прошелся по кабинету, опять остановил смягченный взгляд на кустах шиповника, и опять что-то смутное шевельнулось в сердце.
— Вы, Салахетдин, забыли самую первую заповедь отца медицины — Гиппократа. Он говорил: «Прежде всего осмотри больного»,— профессор ткнул пальцем в грудь Саматову. Такая забывчивость непростительна для лечащего врача, хотя бы и молодого. Я ничем не «югу помочь. Не имею права отдавать койку человеку, который не нуждается в ней.