Гульшагида вошла в железную калитку. Прямая асфальтированная дорожка вела к парадному подъезду. Как и само здание, подъезд был построен в классическом стиле, с колоннами. Римские цифры над колоннами указывали, что здание сооружено в конце девятнадцатого века. Наверно, и парк был посажен в те же годы. В жаркие летние дни здесь всегда тенисто и прохладно.
Гульшагида на минуту остановилась, залюбовавшись изумительными красками осени. Но ведь парк красив не только в осенние дни. Почему же она раньше не обращала внимания на это? Что сняло сегодня пелену с ее глаз? Может быть, она слишком занята была своими личными переживаниями, а теперь обида и горечь начали притупляться,— кто знает...
У калитки остановилась легковая машина. Из нее вышел пожилой, высокий, еще довольно стройный человек с коротко подстриженными седыми усами, в голубовато-серой шляпе и таком же макинтоше. Это был профессор Абузар Гиреевич Тагиров. Сняв шляпу, он первый поклонился Гульшагиде. Очнувшись от своих дум, она заметила его слишком поздно и, смущенная своей невнимательностью, пробормотала:
— И вас с добрым утром, Абузар Гиреевич!
— Я вижу, вас покорили краски осени,— улыбнулся профессор, — Если хотите насладиться подлинной красотой, идите в лес, Гульшагида. Здесь только имитация... Да, простите, Гульшагида,—вдруг повернул он на другое,— вы что-то совсем забыли нас. Фатихаттай житья мне не дает: «Когда же приведешь нашу Гульшагиду?» Сегодня после работы непременно заходите.
Наконец-то рассеянный профессор вспомнил о ней. Что ж, она с радостью зайдет. Но Гульшагида не решилась спросить о Мансуре, только подумала о нем.

3

Вместе с другими врачами, приехавшими на курсы но усовершенствованию, Гульшагида пошла на лекцию и... не узнала профессора. Это был не тот живой, улыбающийся, находчивый Абузар Гиреевич, каким все привыкли видеть его. Лекцию он читал сбивчиво, разбросанно. И ровный, четкий голос профессора, и удивительная ясность и законченность его мыслей, и стройная композиция его лекции — все это -как-то поблекло. Ассистенты, проработавшие вместе с ним много лет, не помнили, чтобы он когда-нибудь был так расстроен. Не закончив одной мысли, он перескакивал на другую, третью, потом возвращался назад или же отвлекался от темы. Порой голос его становился еле слышным. Что это? Внезапный приступ старческой немощи или какая-то неприятность выбила его из колеи?
Со стола на стол полетели записки: «Не знаете ли, что с профессором? Может, у него несчастье?» Гульшагида терялась в догадках,— что могло случиться с ним?
Профессор, должно быть, и сам понял, что не в состоянии продолжать лекцию. Извинившись, он покинул кафедру раньше времени.
А произошло вот что.
Утром, как только Абузар Гиреевич вошел в свой кабинет, явился главврач больницы Алексей Лукич Михальчук. Не успели они поздороваться, зазвонил телефон,
— Да, профессор Тагиров... Да... Это опять вы?.. Послушайте, товарищ Султанмуратова, я ведь уже сказал вам. Я осмотрел вашу мать, она ничем не больна, класть ее в больницу нет смысла. У нее все от возраста и капризов. Получше ухаживайте дома, а в больнице ей будет хуже. И мест у нас свободных нет. Даже коридоры заняты больными... Что? У вас есть другие сведения? Это меня не интересует... Ну... ну, слушаю... Извините, пока заведую кафедрой я, а не Саматов...
Профессор отвел от уха трубку. Раздраженный голос, обвинявший Тагирова в бессердечии, равнодушии и других ужасных вещах, звучал на весь кабинет.
— Спасибо,— иронически сказал профессор и положил трубку.
Алексей Лукич, в крайнем смущении, низко опустил голову. Вчера эта Султанмуратова и на него налетела, подобно злому ветру.
— Абузар Гиреевич,— пробормотал главврач,— как говорится, от греха подальше... Может, найдем как-нибудь одну койку?
- Разве дело в койке, Алексей Лукич? Эта вздорная старуха пока не нуждается в нашей помощи.
— Тем более,— пусть себе лежит...
Алексей Лукич был высок и худощав, с тонким носом на слегка рябоватом, продолговатом лице. Во взгляде его всегда чувствовалась скрытая тревога и грусть. Сегодня он вдобавок страдал от зубной боли и выглядел совсем подавленным. Ему было под шестьдесят. В Казань он приехал после войны, из Белоруссии. Его уговорила переехать сюда жена. Работая в военном госпитале, он женился на враче-татарке. Прежнюю его семью загубили фашисты. Ежегодно во время отпуска он ездил в Белоруссию — навестить дорогие ему могилы. А вернувшись, долгое время не мог прийти в себя.