— Я не виноват. Она сама не хочет встречи с вами.
— Почему?
— Вы ее обидели.
— Я? Значит, я ее знаю? Чем же я ее обидел?
— Вы не пожелали присмотреться к ней на экзаменах, сказали, что из нее никогда не получится врач.
— И тогда она поехала сдавать в Москву?
— Она настойчива.
Абузар Гиреевич сел, постучал пальцами по столу. Затем откинулся к спинке стула и, глядя куда-то вверх, проговорил:
— Возможно, что и был такой случай. Я считаю, что в медицину должны приходить по призванию только одаренные люди, энтузиасты. Бесталанные и Легкомысленные субъекты, если даже они заработал» усидчивостью диплом, во всяком деле только тянут назад, вниз, как гири. В медицине они приносят неизмеримый вред. Врачи имеют дело с человеком, а у человека только одна жизнь. Загубить ее легче всего, а вернуть — не в наших силах... Не исключено, что в отдельных случаях по отношению к тем или другим людям я несправедлив. Я не святой. Если осознаю, что ошибся, не посчитай для себя зазорным извиниться.
Мансур поднял голову и впервые за время этой беседы прямо взглянул на отца.
— Если бы можно было этим все исправить... Но вы просто не сможете загладить все тревоги, испытания и обиды, которые ей пришлось перетерпеть. Поэтому не думайте, что ее нежелание прийти к нам в дом просто каприз или злопамятство. Нет, нет! Признайте за ней право в этом случае поступить, как она хочет...
— Постой,— торопливо сказал профессор, словно спеша закончить какую-то свою мысль.— Если я не ошибаюсь, ты хочешь загладить зло, которое я, возможно, невольно причинил этой девушке?
— Нет, дау-ати, я думаю, каждый отвечает только за себя.

* * *
Север встретил их злыми нескончаемыми метелями, сбивающими с ног ветрами, долгими, не знающими просвета ночами и... грандиозными стройками, преобразующими этот очень суровый край. Но Мансур был невесел. Необычайная радость, душевный подъем Ильмиры, вернувшейся в знакомый край, нисколько не улучшили его настроения. То и дело вспоминалась Гульшагида. Каждый раз, когда Мансур вспоминал о ней, в душе его возникало сложное чувство грусти, раскаяния, тоски; угнетало еще какое-то неопределенное чувство, которому и названия-то нет.
В одну из таких тяжких минут Мансур стоял у замерзшего окна. На улице, в кромешной теме, бушевала метель. Казалось, будто какие-то существа целой стаей столпились у окна — воют, ревут, умоляя пустить их в дом. В такие минуты одиночество давило особенно сильно.
Правда, Ильмира в соседней комнате. Но Мансуру не хотелось видеть ее, тем более делиться с ней чем-то заповедным,— должно быть, все же где-то в мозгу засели слова дау-ани о коварстве женщин. Сложность их отношений была еще и в том, что Ильмира не прибегала к легкомысленному кокетству,— в этом случае Мансур сразу же отвернулся бы от нее, сочтя ее пустой, недостойной малейшего уважения. У Ильмиры достаточно было ума, чтобы держаться в известных рамках, и Мансур в, какой-то мере стал привыкать к ней, чувствовал, что она входит в его жизнь неотделимой частицей. Без Ильмиры Север был бы совсем невыносим для Мансура.
Его душевное состояние было удивительно похоже на первые вешние воды: кажется, вот-вот побегут веселыми ручейками,— ан нет, опять нагрянул мороз. В такие минуты ему хотелось пойти куда-нибудь на люди — в кино, театр или клуб, побыть в какой-либо интересной компании. Помедлив немного, он отошел от окна, надел шубу и шапку-ушанку. Вышел на крыльцо. В тихие вечера отсюда хорошо были видны сияющие огни стройки, а сегодня — ни одной лампочки! В двух шагах ничего не разберешь. Только вихрится снег, свистит ветер да нависла вокруг жуткая, непроницаемая мгла,— хоть глаз выколи, ничего не видно. Мансур невольно сделал шаг назад. Казалось, вот сейчас ветер подхватит его, сожмет в своих, холодных объятиях и, воя, скуля, как шурале, унесёт неведомо куда.
Мансур долго наблюдал за этой взбесившейся стихией. Но чувство страха, охватившее его в первую секунду, прошло. В душе родилось неизведанное чувство: захотелось с неудержимым, яростным торжеством закричать кому-то: ого-го-го!!! Ты вызываешь меня на бой? Что ж, я готов!