О чем же она думала, не раз проходя под окнами знакомого дома? О Мансуре, о их недолгом счастье?..
Гульшагида и сама не смогла бы ответить. Конечно, Мансур существует, но где-то совсем в стороне, не приближаясь и не удаляясь. Вроде бы и виден Мансур, но не подойдешь, не поговоришь. Выбросить его из сердца — нет силы; держать в сердце, как близкого и единственного,— тоже невозможно.
Федосеевскую дамбу Гульшагида считала теперь самой запретной чертой для себя. Но сегодня она все же нарушила эту черту. И вот — стоит на крутом берегу, от стыда закрыв руками лицо, словно совершила бесчестный поступок, стоит и... ждет чужого мужа! Но на этом свете не бывает чудес. Никто не подходит к ней, никто не берет за руку, Гульшагида с трепетом открывает глаза. На Казанке, на дамбе пустынно...
Могло показаться, что душа ее опустошена, мечты рухнули, никаких надежд не осталось. И все же Гульшагида, идя по дамбе в сторону кремля, не опускала голову, смотрела на мир широко открытыми, вызывающими глазами. Что это,— может быть, всего лишь женская гордость? И в автобусе она держала голову прямо. Более того,—проходя по Больничной улице, нашла в себе силы как-то по-новому, любопытными глазами, посмотреть на окружающие ее контрасты, хотя ежедневно бывала на этой улице.
Справа и слева высились громады новых пятиэтажных жилых домов, магазины с нарядными витринами. А чуть дальше виднелись старые, обветшавшие здания. Большинство деревянных домов покосились, а у каменных облуплена штукатурка, отбиты углы. Все это напоминало дореволюционный захолустный уездный городок, какие теперь показывают в кино. Вот женщина переходит улицу, сгибаясь под тяжестью коромысла. Во дворе на протянутой веревке мотается полотенце с красной каймой. Бабай в длинном белом джиляне и круглой мерлушковой шапке чинно шагает по тротуару, постукивая клюшкой. А вон пожилая женщина, прикрыв рот концом платка, стоит у ворот, чего-то высматривает,— может быть, поджидает мужа с работы. И тут же, в каких-нибудь двадцати — тридцати шагах, воздвигают новый каменный дом; девушки в брюках, напевая татарские песни, кладут ряды кирпичей, над головой у них величаво движется подъемный кран. А на противоположной стороне тянутся цехи огромного завода, в окнах сияют лампы, излучающие дневной свет. И опять — жалкие, приземистые домишки. На подоконниках неизменная герань, голубая краска наличников слиняла, но на крышах торчат телевизионные антенны. А переулки изрыты, загромождены — всюду прокладывают газовые и водопроводные трубы.
В одном из этих переулков стоит совсем крохотный деревянный домишко, подпертый бревнами, словно лачуга Ходжи Насреддина. У покосившихся ворот, как всегда, сидит торговец цветами Муртаза-бабай. На старике белая рубаха с длинными рукавами, короткая жилетка, на голове лоснящаяся тюбетейка. В густых черных бровях и козлиной бородке бабая поблескивает седина.
Гульшагида каждый день покупает у него цветы. Не много — всего три-четыре гвоздики, но выбирает самые лучшие. Она с утра платит деньги, а цветы забирает вечером, на обратном пути.
Гульшагида приветливо поздоровалась с бабаем, спросила, как поживает.
— Лучше всех,— степенно ответил Муртаза.— Сама-то как? Твои я оставил в сенях, в банке. Нынче особенно хороши. Посмотришь — и сама станешь цветком, ей-ей!
Гульшагида улыбнулась. Да, сегодня ей нужны только самые замечательные цветы.
— Уж не радость ли какая у тебя, дочка?
— Не знаю,— зарделась Гульшагида.— Настроение такое.
Она и в самом деле чувствует особенную бодрость, хотя радоваться как будто нечему.
Стоит повернуть за угол дома, возле которого торгует цветами Муртаза-бабай,— сразу увидишь больницу. Вон ее старинная чугунная ограда на прочном каменном фундаменте. Вдоль ограды тянется зеленая гряда акаций, их верхушки ровно подстрижены. За изгородью, в глубине, стоят многолетние вязы, клены и березы. Их густые кроны напоминают издали зеленые горы, возвышающиеся ярусами. Мощная, густая зелень закрывает желтое старинное трехэтажное здание. Лишь местами, где листва пореже, просвечивают то желтый кусок стены, то створка окна, то краешек карниза или же отдельные буквы длинной вывески: «Н-ая городская клиническая больница». Если посмотреть сверху, здание больницы похоже на лежащую букву «Г». Одно время прошел слух, что будет сделана пристройка и ко второму крылу здания,— тогда буква «Г» превратилась бы в «П». Но по каким-то причинам дело замерло. А потом... потом, как говорят старики, отложенное дело запорошило снегом.