В тот день, когда я легла в больницу, Ильдар проездом остановился всего только на два дня в Казани. После года разлуки... Но он никак не мог задержаться. Опять мы расстались, не поговорив и двух часов. Он сказал мне о том, что плавает врачом-практикантом на подводной лодке, а я ему... о том, что ложусь в больницу. Прежде я никогда не говорила ему о своей болезни. И в письмах не писала. По правде говоря, я виновата перед ним, Я боялась потерять его. Надеялась, что до окончания учебы поправлюсь. Только поэтому и скрывала болезнь,., И вот он своими глазами увидел,
что я серьезно больна. Он ведь через год-два сам станет врачом. Понимает, что значит комбинированный порок. Но мне кажется, он не совсем поверил в мою болезнь. Думает, я что-то скрываю от него. Впрочем, не знаю... Трудно отгадать его мысли. При расставании я сказала ему: «Прощай»,— вы ведь знаете, в каком смысле русские говорят это слово. Он ответил мне: «До свиданья». Я сказала ему: «Пусть между нами останется только дружба». А он в ответ: «И дружба, и любовь».
На глаза Асии набежали слезы, и, глядя на Гульшагиду этими полными слез глазами, она продолжала:
— Вчера пришло письмо от него. Нет ничего тяжелее, чем лгать любимому человеку! А я ведь ему до сих пор так и не сказала всего... Как я не верю в свое счастье, в здоровье... Ужас! — воскликнула она и замолчала, закрыв лицо руками.— Я не могу по-настоящему плакать, но если бы вы знали, как мне тяжело... С одной стороны, меня мучает совесть, с другой — жаль себя... Ильдара тоже жаль... Вот теперь вы обнадежили меня. Хочется верить вам, очень хочется, но я боюсь...
В коридоре показался Абузар Гиреевич. Он окликнул Гульшагиду.
— Мадине-ханум опять что-то нездоровится. Она все же хочет видеть вас. Заглянули бы к нам, право...— Заметив, что Гульшагида удивлена его настойчивостью, с улыбкой добавил:— Если вы и на этот раз не зайдете, наши женщины не пустят меня в дом. Вы должна немножко пожалеть меня, старика...
Пожалеть?! Разве в этом дело? Разве только жалость у нее в сердце?.. Когда рухнули мечты, выношенные во время прогулок по Федосеевской дамбе, только один уголок во всей Казани — дом Тагировых — оставлял ей еще какую-то надежду. Это была последняя надежда, и потому она казалась особенно дорогой,— последняя, дорогая, но и... страшная. А если и она не оправдается?.. Гульшагида уже собиралась молча увезти эту надежду с собой в Акъяр. Потому что знала: все равно ей не забыть Мансура, не выкинуть из сердца. В длинные зимние ночи она будет согревать себя искоркой надежды. Нужна же человеку хоть какая-нибудь надежда! Но вот она пойдет к Тагировым. И вдруг убедится, почувствует, что и кайли надежды не осталось на ее долю. Как же она будет жить?..
Так идти или не идти? Сегодня в больнице ей нечего делать, она могла совсем не являться сюда.
— Хорошо, Абузар Гиреевич, я приду,— сказала а сама испугалась своего голоса.
Потом подошла к Асии, шепнула ей на ухо:
— Мы с тобой еще поговорим, Асенька. Ты пиши ему письма... Обязательно пиши! Как прежде писала, так и сейчас пиши. Твое счастье еще впереди! А мое… мое не знаю где...

С того самого дня, когда Гульшагида, проснувшись на рассвете, любовалась из окна общежития панорамой Казани, затем, подчиняясь вспышке прежней любви, словно в припадке безумства побежала на Федосеевскую дамбу, с того дня прошло уже больше месяца. За это время природа сбросила с себя пышный и разноцветный наряд ранней осени... Холод, ветер... Не сегодня-завтра выпадет снег. Теперь уже не видно на улицах города веселых, легко одетых щеголей и щеголих,— все спешат укрыться куда-нибудь в тепло.
Только для Гульшагиды, казалось, ничто не изменилось, будто время остановилось. Казалось, она только что любовалась из окна общежития на осеннюю Казань— и вот вышла на улицу. Горечь, раскаяние, тревога, предостережения холодного рассудка, уязвленное самолюбие — все забылось. Сердце со всей его необузданностью, неугомонностью опять взяло верх. Однако если бы Абузар Гиреевич или еще кто-нибудь другой столь же близкий спросил в эту минуту Гульшагиду, что у нее в мыслях, она, пожалуй, не смогла бы точно ответить. Нет, она не думала о Мансуре, не старалась представить, лучше он стал или хуже. Но в душе у нее была буря. И в этом вихре Мансур то появлялся, то исчезал...