И вот они идут по берегу Волги, взявшись за руки, вернее за кончики пальцев, как школьники. Солнце окрасило красноватыми лучами Услонские горы. Широкая Волга ослепительно сверкает,— не прищурившись, больно смотреть. Одни пароходы уходят, другие приходят. Их басовитые гудки оглашают берег, потом замирают где-то вдали. На некоторых пароходах звучит музыка, пение.
По реке быстро проносятся моторные лодки. Со стрежня дует упругий и теплый ветер.
На Гульшагиде ее любимая широкая юбка с крупным цветастым узором и белоснежная кофточка; тонкая талия стянута ремешком, на ногах легкие белые босоножки. Косы наполовину расплелись. А Мансур даже не переоделся — он в своем обычном полуспортивном костюме.
Шли молча. Иногда Гульшагида украдкой бросала на Мансура быстрый взгляд. Чего только не было в этом взгляде: и укоризна, и мольба, и гнев, и любовь.
— У тебя язык отнялся, что ли?! — не утерпев, воскликнула Гульшагида. Стащила с головы Мансура берет, растрепала ему волосы.— Ходи вот таким лохматым, тебе идет! — Она громко рассмеялась.— Давай жим навстречу ветру!..
Должно быть поддавшись настроению девушки, Мансур не рассердился на ее выходку, ускорил шаг. Они уже шли вдоль кремлевской стены, направляясь к Федосеевской дамбе, куда упрямо стремилась Гульшагида. По дороге Гульшагида заговорила о том, что на днях они оба получат диплом. Почему бы Мансуру не поехать вместе с ней в Акъяр?
— Еще не поздно,— убеждала она.— Пойдем в министерство и попросим о назначении. Правда, чудесно было бы? Мы построили бы в Акъяре новую больницу и славно поработали бы в селе, как работал Абузар Гиреевич в молодости. Ты — хирург, я — терапевт.
Мансур молча слушал, потом сдержанно сказал, что все это — запоздалая романтика.
— Почему запоздалая? И разве романтика чужда тебе? — чуть отстранившись, спрашивала девушка.
Мансур промолчал, засмотрелся на речку Казанку. Увидев знакомого парня на парусной лодке, принялся подзывать его, махая рукой.
— Я не хочу кататься на лодке,— обиженно сказала Гульшагида. И предложила: — Пойдем в сад, посидим на нашей скамейке. Нам надо серьезно поговорить.
Но Мансур словно не слышал ее слов. Поднял камушек, бросил далеко в воду. Послышался негромкий всплеск. Камушек исчез, только круги остались на воде.
— Что случилось? — с горечью допрашивала Гульшагида.— Почему ты не отвечаешь?
Опять молчание. Теперь Мансур смотрел на девушку, полоскавшую белье.
— Тебе скучно со мной! - воскликнула Гульшагида.— Видно, надоела... Не думай, что собираюсь вешаться тебе на шею. Прощай!
Она резко повернулась и побежала вдоль дамбы. Потом, цепляясь за лопухи и полынь, иногда соскальзывая вниз, стала взбираться по крутому склону. Она не
оглядывалась, не знала, последовал ли за ней Мансур. Только поднявшись к Фуксовскому саду, перевела дыхание. Остановилась у знакомой скамейки. Посмотрела вниз. Ей видно было, как Маневр садился в лодку своего приятеля. Они плыли широкой гладью Казанки, потом круто повернули к Парку культуры. В последних, красноватых лучах солнца поблескивал белый парус...

2

По приезде в деревню Гульшагида первое время жила надеждой: «Если в сердце Мансура есть хоть капля любви, он обязательно напишет мне, а то и сам приедет в Акъяр. Мы объяснимся, и все будет хорошо».
Но Мансур и не написал и не приехал. Через некоторое время Гульшагида услышала, что он совсем уехал из Казани. Вроде бы скрылся из дома, связавшись с какой-то женщиной, намного старше себя. Какой стыд! Какая обида! Но что поделать? Биться головой о камень? Так ведь и это не поможет.
А через год и Гульшагида вышла замуж. Это случилось как бы помимо ее воли и нелепо. Через семь или восемь месяцев они разошлись. Гульшагида все чаще стала думать, что ей уже не видать счастья! Но — в двадцать шесть лет—сердце никак не хотело примириться с этим, не хотело жить только горькими воспоминаниями.
Получив вызов на курсы, она решила: «Как приеду в Казань, в тот же день зайду к Тагировым». И верно — подошла к их дому. Но сейчас же спохватилась: «Я ведь не прежняя Гульшагида». И не нашла смелости постучать в дверь. Оставалась надежда: «Может быть, Абузар Гиреевич, увидев меня в больнице, сам пригласит зайти». Профессор несколько раз встречал ее, останавливал, расспрашивал о житье-бытье, но домой к себе не звал. Рассчитывая на случайную встречу с Мадиной-ханум или Фатихаттай, Гульшагида при каждом удобном случае старалась пройти возле дома Тагировых. Недаром говорится: «Несчастливому и случай не помогает»,— никто не встречался Гульшагиде,