— Теперь сами расскажите о себе,— обратился Абузар Гиреевич к больному.
— Прежде всего я должен сказать, товарищ профессор, что, несмотря на неоднократные мои требования, даже протесты...
— О жалобах после. Расскажите, что вас беспокоит.
— Со здоровьем у меня очень плохо, товарищ профессор,— заныл Ханзафаров.— Однако в истории болезни теперешняя моя должность...
— Мы не собираемся принимать вас на работу, должность не имеет значения.
— Как не имеет значения, если я номенклатурный работник?
— У нас ко всем одинаковое отношение. Однако вы, как я вижу, страдаете административной болезнью.— Профессор собрался подняться с места.
— Как это — административной?! — воскликнул Ханзафаров.— Все время давит и колет сердце... Еще в обкоме закололо...
— Вы что, немного поволновались на работе?
— Если бы немного, у меня и ус не дрогнул бы, товарищ профессор. А то и вспомнить страшно...
— Тогда не вспоминайте. Вас отправили в больницу прямо с работы?
— Что вы, товарищ профессор! Разве можно в партийном учреждении выставлять напоказ свою немощь! Я пришел домой и говорю жене: «Ну, над моим отделом гроза собирается. Может быть, пока не прояснится, съездить куда-нибудь на курорт? Ты ведь знаешь, какое у меня сердце». А она говорит: «Тебе в дороге хуже будет. Я знаю твою мнительность». Надо сказать, жена у меня очень грамотна в медицине, даже врачи не могут ее переспорить. После ее слов в сердце у меня сразу закололо, еще сильнее закололо, чем в обкоме. Ночью проснулся — совсем не могу дышать, всю грудь заложило... Жена — к телефону. Слышу, кричит: «Скорей, очень опасное положение!» Я, конечно, тоже того... растревожился...
Профессор рассмотрел ленты электрокардиограммы. На одной из них он дольше задержал внимание. Ханзафаров лежал неподвижно, наблюдая за лицом Абузара Гиреевича. И вот — душа у него ушла в пятки. Ему казалось, что лицо профессора темнеет,— значит, на пленке черным-черно. У Ханзафарова задрожали губы.
— Профессор, неужто он самый?!
Тагиров мельком глянул на него и подумал: «Где я слышал этот клокочущий голос?»
— Откиньте одеяло,— сказал профессор, прилаживая к ушам фонендоскоп. Он со всей внимательностью прослушал больного. Затем обратился к Магире-ханум: — Запив! Если боли не прекратятся, можно сделать новокаиновый блок. А вам, Мустаким...
— Максутович,— торопливо подсказал больной.
— ...нет оснований тревожиться за свое сердце. Если хотите скорее поправиться, лежите спокойно. Не забывайте, что здесь больница, рядом с вами лежат другие больные. Их тоже надо уважать, не тревожить. У вас что, очень беспокойная работа?
— Не знаю, есть ли на свете работа беспокойней, чем моя!— сразу воодушевился Ханзафаров.— Хозчасть! Целый день висишь на проводе. Как только терпит телефонная трубка...
Теперь профессор вспомнил: в тот день, когда он отказывался класть в больницу мать Султанмуратовой, вот этот клокочущий голос убеждал его, даже грозил.
— Вы курите? — спросил профессор.
— Одну «алтынчеч» и одного «шурале» в день, не больше.
— Диляфруз,— обратился профессор к сестре,— «Шурале» я «Алтынчеч», сколько найдется в тумбочке,— в мусорный ящик. А как насчет вина? — обратился он к больному.
— В меру, товарищ профессор.
— Диляфруз, откройте-ка тумбочку и посмотрите; Не может быть, чтобы хозчасть не позаботилась о запасах.
И действительно, Диляфруз извлекла из тумбочки с десяток пачек папирос и бутылку коньяку.
Профессор крепко отчитал Ханзафарова за нарушение больничного режима и предупредил, что, если еще обнаружит хоть капельку спиртного, его немедленно выпишут из больницы.
— Вот так, Мустаким,— закончил профессор уже по-дружески,— отныне не курить ни одной папироски, не пить ни капли коньяку.
— Навсегда?
— Да, навсегда!
— Последние удовольствия отнимаете, профессор! Что же останется? Лучше уж умереть.
— Вот я и вина не пью и не курю. А умирать не собираюсь, да еще вас лечу.
Когда профессор собрался уходить, у Ханзафарова опять задрожали губы. ,
— Абузар Гиреевич, болит ведь! — сказал он умоляюще.— Вы уж, пожалуйста, прикажите им,— кивнул он на стоящих в стороне врачей и сестер,— пусть не оставляют меня одного. Или же разрешите дежурить жене. А то по ночам меня мучает страх.