Потом Мансур и Гульшагида вынесли пострадавшую на берег, принялись откачивать ее, делать искусственное дыхание. Пришлось повозиться и с пьяным парнем. Когда девушка открыла глаза, спасители передали ее подоспевшим врачам, а сами незаметно ушли.
Вечером они вернулись на берег Казанки. Сидели на скамейке в Фуксовском саду, у самого обрыва. Взошла луна. Реку пересекла серебряная дорожка. В этот вечер Мансур первый раз обнял Гульшагиду. Девушка приникла головой к его груди и притихла. И тут почувствовала, как губы Мансура коснулись ее волос. Осторожно она приоткрыла глаза. Мансур глянул в эти мерцавшие в темноте глаза и вдруг поцеловал ее в самые губы...
— Я очень, очень испугалась, когда ты бросился в реку,— тихо проговорила Гульшагида.
— Не надо об этом... Смотри, как блестят на воде серебряные мониста,— прошептал Мансур.
Долго сидели они, глядя, как переливаются в реке лунные блики. Лица их незаметно сблизились, руки сплелись. Обоим было очень хорошо.
Откуда ни возьмись, появился долговязый парень.
— Простите, я вас ищу весь вечер... Хотел поблагодарить... Вы спасли мою девушку.
Это был тот самый незадачливый парень, который спьяна перевернул лодку и чуть было не утопил девушку. Мансур вскочил со скамьи, взял его за локоть, отвел в сторону; другой рукой зажал рот ему и гневно шепнул на ухо:
— Идите к черту со своими благодарностями! — показал сжатый кулак. Парень оробел, попятился назад. А Мансур вернулся к Гульшагиде, опять нежно обнял ее за плечи.
До самого рассвета они просидели рядом. Они не давали друг другу клятв, не говорили: «люблю». И без того все было ясно.
Это было самое счастливое для Гульшагиды время. Почти каждый вечер они встречались с Мансуром, гуляли по Федосеевской дамбе, катались на лодке, обнявшись сидели на знакомой скамейке у обрыва.
Домашние догадывались об их отношениях. Если Мадина-ханум и Абузар Гиреевич. не высказывались прямо, то бойкая на язычок, не признающая интеллигентских тонкостей Фатихаттай частенько без обиняков обращалась к Гульшагиде: «Невестушка моя ненаглядная!»
А потом... Что было потом — Гульшагида и тогда не понимала, и сейчас, спустя четыре года, не может уяснить себе. Мансур начал сторониться ее. Если Гульшагида звала его на Казанку, он под разными предлогами отказывался. Однажды путано и сбивчиво начал просить у Гульшагиды прощения. Пораженная девушка так и не решилась спросить, чем он провинился. «Должно быть, увлекся другой»,— с горечью предположила Гульшагида. Но она ни разу не видела Мансура с этой «другой». Тогда она решила откровенно объясниться с ним: «Что случилось, Мансур? Почему ты так изменился?» Но и на этот раз он не сказал ничего определенного. Все же девушке показалось, что губы его прошептали самое страшное: «Я тебя не люблю».
В один из таких дней, когда Гульшагида предавалась отчаянию, профессор Тагиров и предложил ей остаться в ординатуре. Но девушка, потрясенная неудачей в любви, подчиняясь охватившему чувству безнадежности, ответила: «Спасибо за доверие, Абузар Гиреевич. Но я хочу сначала поработать в своей родной деревне». Профессор со свойственным ему тактом не стал допытываться о настоящих причинах отказа и не настаивал на своем предложении. После Гульшагида сожалела о своем необдуманном решении. Потом принялась искать оправдание: «Если бы я была по-настоящему способна к серьезной работе, профессор не отступился бы так скоро от меня. Говорят, чтобы оставить в аспирантуре Веру Иванову, он ходил к самому министру. Скорее всего, он предложил мне это по доброте, а то и по просьбе бойкой Фатихаттай! — Ведь у нее только и дум было, чтобы сосватать Гульшагиду и Мансура, она не раз говаривала девушке: «Непременно упрошу Абузара, чтобы оставил тебя в Казани».— Не хватало еще, чтобы она хлопотала за меня! — с досадой думала Гульшагида.— Какой позор!»
Через несколько дней Гульшагида встретила в коридоре института Мансура и решилась пригласить его вечером на Федосеевскую дамбу. «Может быть, это будет наша последняя прогулка»,— многозначительно добавила она. Мансур то ли не хотел обидеть явно взволнованную девушку, то ли просто располагал свободным временем, на этот раз согласился. Но почему-то предложил пойти не на Федосеевскую, а на Портовую дамбу.