— Врач должен быть не только авторитетным, но и грозным. Завидев его, больные должны тушеваться, а не лезть на глаза. Если в больнице будет чисто и тепло, как в хорошей гостинице, да еще ласковое обращение, найдется слишком много желающих зря есть больничный хлеб...— В заключение он любил энергично добавлять:— Вы тут мне клинику не разводите! Ближе к жизни! Вот вам координаты: посевная, уборочная,— действуйте!..
После очередной лекции профессора, как всегда, окружили слушатели. Гульшагида стояла чуть в стороне. Он увидел ее, подошел с легкой улыбкой.
— Я перед вами оказался вроде бы обманщиком...— начал он.
— Не беспокойтесь, пожалуйста, Абузар Гиреевич,— заторопилась смущенная Гульшагида, еще не зная, что он имеет в виду.
Профессор продолжал уже вполголоса:
— Кто-то пустил слух, будто приехал Мансур...— На лицо Абузара Гиреевича легла тень.— К сожалению, это неверно. Последнее время от Мансура даже писем нет... Я приглашал вас зайти без всякой связи с приездом Мансура. И это приглашение остается в силе.
Гульшагида покраснела еще больше. Ей казалось, что профессор знает не только о ее разговоре с Верой Павловной, но и о том, как она, глупая, ходила на Федосеевскую дамбу.
Она поблагодарила профессора за внимание и, воспользовавшись тем, что слушатели обратились к нему с вопросами, отошла в сторону.
Гульшагиде было очень грустно. Захотелось побыть одной. Она спустилась вниз и долго сидела в больничном саду. За последние два-три дня деревья оголились еще больше. На земле, куда ни глянь, всюду опавшие листья. Все печально до слез... «Значит, Мансур, не приехал... Откуда же тогда слухи?.. А ведь в Акъяре скоро начнутся свадьбы»,— почему-то вдруг подумала Гульшагида. И в эту минуту ярко-желтый лист упал ей на колени. Она с минуту глядела на этот одинокий лист и по странной ассоциации вдруг вспомнила об Асии. Вскочила со скамьи и побежала в больницу.
Не так-то легко было завоевать расположение Асии. Девушка дала почувствовать, что не имеет ни малейшего желания разговаривать.
— Вы не обижайтесь,— мягко говорила Гульшагида,— что я долго не навещала вас, других дел было много...
— Что вам нужно?! — перебила девушка.— Хотите расспрашивать о моей болезни? А я не желаю с утра до вечера твердить об одном и том же!
— Почему же только о болезни, можно и о жизни поговорить, о настроении вашем.
— Да кто вы такая, чтобы я откровенничала с вами?
— Всего лишь врач, Асия. Деревенский врач, приехавший сюда для повышения квалификации,
— А-а... Значит, вас интересует городская больная? Вы желаете повысить квалификацию?.. А мне совсем неинтересно выворачивать себя наизнанку перед всеми,— нервно проговорила Асия и отвернулась.— Пожалуйста, не морочьте мне голову. Я хочу побыть одна. Понимаете, совершенно одна. Хочу плакать, хочу терзаться! Говорят, человек живет своим будущим. А какое у меня будущее?..
— При таком настроении вам тем более нельзя оставаться одной,— не отступала Гульшагида и подвинулась ближе к девушке, все еще надеясь расположить ее.— Я по себе знаю — одинокую душу пуще всего гложет тоска. Бывало, в деревне, в сумерках, я любила, облокотившись, смотреть из открытого окна. Справа от нашего окна — ржаное поле, слева — широкие луга. Чуть ветерок повеет из полей, по лугам начинают катиться зеленые волны,— набегают волна за волной, кажется, готовы затопить всю деревню. А на лугу растут на длинных стеблях какие-то желтые цветы. На закате они выглядят очень печальными,— стоят, склонив головки... Слушайте, Асия, от одиноких дум грустят не только люди, но и цветы. Даже цвет их меняется от грусти — они кажутся уже не желтыми, а какими-то темно-красными, словно окрашенными тоской... Вот ведь до чего доводило меня одиночество... Бывало, тетка Сахипджамал увидит меня...— Гульшагида тихо засмеялась,— увидит меня в таком настроении да как ткнет меж лопаток концом скалки и скажет: «Не нагоняй тоску в дом, пусть враги от тоски сохнут». И сейчас же выгонит меня на улицу, к людям, чтоб развеять печаль...
Зачем она заговорила о желтых цветах, о закате, о тоске? Ведь это для Асии — соль на рану. И верно, девушка, не помня себя, крикнула: