Диляфруз, не дав ему договорить, испуганно спросила:
— Ты и Мансуру-абы рассказал об этом?! — И, услышав утвердительный ответ, горько посетовала: — Ах, Юматша, зачем ты сделал глупость! Ведь сам понимаешь, как тяжело, когда услышишь от людей такое. Ах, Юматша, Юматша, что ты натворил! Ты иногда нисколько не задумываешься над своими поступками!
И вправду, Юматша только сейчас понял свою ошибку. Но что поделаешь, слово — стрела, вылетит — не вернешь. Он ведь рассказал с самыми добрыми намерениями—хотел осудить Янгуру, оправдать Гульшагиду, в то же время морально поддержать друга. Вот и накосил сена дугой!
— Я и в самом деле дурака свалял,— признался он. И после некоторого раздумья добавил: — А что, если я завтра пойду в больницу и объяснюсь с Гульшагидой?
— Не делай второй глупости, Юматша,— испугалась Диляфруз.— Это их тайна, она касается только двоих. В такое не посвящают и самых близких друзей. Сердечная рана очень болезненна. Ты даже не представляешь.
Юматша обнял жену...
— Умница ты моя, золотая!.. Ну, а если Мансур сам скажет Гульшагиде о том, что я ему наговорил?
— Не скажет!— без колебаний произнесла Диляфруз.— Я почему-то уверена, что не скажет... Мансур не захочет унижать Гульшагиду подозрениями.

* * *

В ближайший выходной день Юматша постучался в дверь квартиры Саматова.
— О-о, вот нежданный гость! — встретил его возгласом Саматов, но на лице у него было недоумение.— Проходите, пожалуйста, садитесь,— продолжал он, стараясь не выдать тревогу.
Юматша снял пальто, шапку, сел, держа между ног увесистую палку.
Жилье Саматова было в таком беспорядке, какой могут терпеть только люди, ведущие легкомысленный образ жизни: на столе — неубранные объедки, немытые тарелки, окурки; на полу — мусор; на стульях разбросана одежда хозяина. Сам Салах в майке и трусах.
— Милости просим! — говорил он, словно боясь молчания. Достал откуда-то из-за дивана начатую бутылку коньяку, изрезал на ломтики половинку лимона.— Пожалуйста! — Он первый поднял рюмку.— За ваше здоровье!
Юматша не заставил упрашивать себя, выпил. Но когда Салах начал наливать по второй, отодвинул свою рюмку.
— Я пришел, Салах, для того, чтобы объясниться по-мужски, напрямик,— начал он, зажигая папироску,— Конечно, можно было явиться к вам на работу и объясниться официально. Но с глазу на глаз, по-моему» лучше.
Саматов опрокинул вторую рюмку.
— Пожалуйста,— буркнул он.— Теперь, как говорится, я в центре внимания. Обо мне болтает всякий, у кого язык зачешется.
— Только будем серьезны,— предупредил Юматша.— Я говорю не потому, что язык чешется, а потому» что совесть требует. Скажите, вы были знакомы с покойной Дильбар Салимовой?
— О-о! Сразу допрос,
— Вы навещали ее в больнице?
— Не помню.
— Пожалуйста, напрягите память. От этого многое зависит. Припомните; что вы говорили, какой совет давали?
— Вы что?! — закричал, вскочив, Салах.— Хотите мне отомстить за то, что жена ваша когда-то...
— Садитесь! — спокойно произнес Юматша.— Не смейте упоминать имя моей жены. К золоту грязь не пристает. Меня привела к вам не месть, а вот эта бумажка. Читайте! — Он показал ему посмертную записку Дильбар-ханум.— Прочитали? Напомню: вы были у больной накануне, когда она вторично готовилась к операции. Вы — врач. Вы прекрасно знаете, что наносить больной психическую травму перед таким серьезным испытанием, как операция,— преступление. Тем более — вскоре после того, как она однажды уже ушла с операционного стола... Погодите, выслушайте до конца. Как же вы, будучи врачом, человеком самой гуманной профессии, могли так жестоко травмировать больную? — Юматша глядел на него в упор, стиснув зубы, с горькой ненавистью.
Небритое лицо Салаха начало покрываться капельками пота. Он тяжело дышал и не мог проронить ни слова.
— Как же вы опустились так низко, гражданин врач?! Как позволила вам совесть опозорить свой диплом?!
Салах вдруг вскипел, забушевал:
— Сами зарезали больную и теперь хотите какими-то подложными бумажками очернить меня?! — истерически кричал он,— Нет, не удастся свалить свою вину на других!..