— Ну-ка, братец, давай потихоньку,— сказал профессор и начал осторожно помогать больному. Магира-ханум, Гульшагида, Вера Павловна тоже не остались безучастными. В палате стало тихо-тихо. Казалось, и больные и врачи затаили дыхание.
Балашов переборол себя, медленно повернулся на правый бок и тут же заулыбался: земля! Но лицо профессора было еще сосредоточенным, он не выпускал руку больного, потом еще раз прослушал его сердце и лишь после этого вздохнул с облегчением:
— Вот так!
И в ту же секунду у всех оживились лица. Артист дал волю чувствам — сцепил ладони, потряс ими.
— Андрей Андреевич, поздравляю!
Балашов принялся благодарить врачей, но Абузар Гиреевич перебил:
— Потом, братец, потом,— и вместе со стулом повернулся к соседней койке, «а которой лежал Зиннуров:— Как самочувствие, Хайдар?
Это был уже третий или четвертый осмотр профессором Зиннурова. И каждый раз, когда Абузар Гиреевич садился у изголовья Хайдара, и в голосе его, и в выражении лица, и в движениях рук появлялась какая-то особая теплота, даже нежность,— эту гамму чувств невозможно передать словами.
Состояние Зиннурова по сравнению с первыми днями заметно улучшилось. Боли в области сердца уменьшились, дышать стало легче. Только сон еще не налаживался: больного мучили неприятные сновидения, он бредил, метался. Сегодня ночью невыносимо давило грудь. Лицо, руки еще и сейчас бледные, пальцы дрожат. Ритм пульса на руке неровный, а пульс сонных артерий не прощупывался. Тоны сердца глухие, и хрипы в легких еще остались. Но профессор подметил и нечто другое, ободряюще сказал:
— Думаю, что вы уже миновали чертов мост.— И, слегка коснувшись исхудавшей руки больного, добавил:— Поправитесь, ни о чем плохом не думайте. Мадина-ханум передает вам большой привет и ждет в гости. Фатихаттай готовит варенье из черной смородины.
Больного, лежавшего на крайней койке, профессор осматривал в первый раз. Это был странный человек. Через широкий лоб его, от одного уха до другого, как обруч, тянулся красный след. Лицо сумрачное, взгляд тяжелый. Магира-ханум доложила, что больного после сердечного приступа привезли на машине скорой помощи. Применения лекарств сняли боль в сердце. Электрокардиограмма была недостаточно выразительна.
«Где я видел этого человека с «красной чалмой»? — пытался вспомнить профессор. И вдруг — словно пелена упала с глаз. 1937 год. Полночь. Профессора подняли с постели и увезли в закрытой машине. Потом вот этот человек с «красной чалмой» допрашивал его. В то время он не был таким седым, истомленным. Но и сейчас — тяжелый взгляд, язвительная усмешка остались те же... Через три месяца профессора выпустили из тюрьмы, взяв с него расписку о невыезде из города. Не прошло и двух месяцев, как его снова забрали и он опять предстал перед этим человеком с «красной чалмой». Но вскоре его отпустили домой и больше никогда не тревожили. И вот сегодня, через столько лет, они встретились снова.
Держа в левой руке часы, профессор стал считать пульс больного. Сто двадцать!.. Значит, он тоже узнал и волнуется.
— Не беспокойтесь,—закончив осмотр, сказал профессор,— сердце у вас хоть изношено, однако, при соблюдении режима, еще можно жить да жить.
Больной не проронил ни слова, только неприятно усмехнулся.
— У вас нервное истощение. Это и отразилось на сердце. Полечим — и спазмы пройдут. И печень вам надо лечить.
Обход закончился. Больной остался лежать молча, не двигаясь, безучастно глядя своим тяжелым взглядом в потолок.
Эта неожиданная встреча, надо признаться, взволновала Абузара Гиреевича, и у себя в кабинете он не сразу успокоился. Да, судьба его в сравнении с другими судьбами оказалась гораздо легче в те тяжелые времена. В свое время он объяснял это тем, что другие были виновны, а за ним не нашлось никакой вины перед народом, перед страной. Должно быть, на него пало какое-то ошибочное подозрение, но власти разобрались — и его оставили в покое. Значительно позже, когда были преданы широкой гласности факты грубого нарушения социалистической законности, он и сам перестал понимать свою судьбу. Каким образом беда миновала его? Дело счастливого случая?.. Он так и не мог найти ответа. И решил больше не думать над этим.