Профессор от души рассмеялся, а смущенная Магира-ханум укоризненно взглянула на артиста, но тот не переставал сыпать словами:
— Ах, профессор, сколько же красивых женщин вы привели сюда, чтобы показать меня! Тамара Ивановна,— обратился он к врачу-невропатологу,— прикройте, пожалуйста, ваши черные глазища. Они могут свести меня с ума. Ах, до чего же я дожил! — глубоко вздохнул шутник.— Ладно, глядите, разрешаю,— перед вами благородный больной. Его юбилей отмечали во всесоюзном масштабе, в награду преподнесли воз адресов, два воза ваз, семь часов и неисправный телевизор.
— Об этом, Николай Максимович, расскажете потом,— остановил профессор.— А сейчас поговорим о вашем сердце.
— Что — сердце? То стучит, то замрет. Иногда два раза стукнет и встанет. Это, я думаю, верный признак выздоровления. Вон и Гульшагида Бадриевна может подтвердить.
Гульшагида промолчала. Этого говоруна трудно унять.
Магира-ханум протянула профессору ленту последней электрокардиограммы. Разглядывая ее на свет, профессор шутливо сказал:
— Ну, что ж вы замолчали?
— О чем тут говорить,— вздохнул артист.— Все записано в этой всесильной ленте. Кажется, мои дела плохи.
— Да,— не переставал улыбаться профессор,— придется, пожалуй, вызвать хирурга, чтобы зашить вам рот.
Он передал ленту Магире-ханум, легонько коснулся руки Николая Максимовича. Это был ласковый и ободряющий жест.
— Полежите еще денька два-три, потом разрешим ходить. Дела у вас идут на поправку.
Профессор пересел к авиаинженеру Андрею Андреевичу Балашову. Большая, наголо бритая голова больного сливалась с белизной подушки.
— Ну, скованный богатырь, как самочувствие? — обратился к нему профессор.
— Сняли бы с меня оковы, Абузар Гиреевич,— улыбнулся инженер; это была улыбка мужественного человека, попавшего в беду.
Профессор приподнял свисавшую с его кровати лямку, попробовал, исправно ли работает замок.
— Очень удобная вещь,— похвалил Тагиров.— Нельзя ли вашим мастерским заказать еще несколько пар, Андрей Андреевич?
— Почему же нельзя, если не поскупитесь в цене,— пошутил Балашов.
Магира-ханум доложила, что инженер плохо спал ночью, бредил, жаловался на боль в пояснице. Болей в области сердца почти нет, одышка в последние дни не давала себя знать. Тоны сердца ясные. Больной просит разрешения ложиться на бок. Несмотря на запрет, он все же работает.
— То есть как работает? — насторожился профессор. Магира-ханум откинула край одеяла. Под ним лежала стопка книг, справочников. Была даже маленькая чертежная доска. Карандаш, чтобы не упал, был привязан ниткой к койке.
— Это что, конструкторское бюро? — вскинул брови профессор.
Хорошо еще, что Магира-ханум не знала о большем нарушении режима: к Балашову регулярно приходят люди с завода; если их не пускали к больному, они ухитрялись проникать через черный ход, забирали бумаги с расчетами, которые передавал им Балашов.
— Не могу лежать без работы, Абузар Гиреевич, простите,— покаялся инженер.
Все ожидали вспышки гнева у профессора, а он только предупредил строго, чтобы больной не утомлялся. Любимый труд, объяснил Абузар Гиреевич, самое лучшее лекарство.
— Сколько времени он лежит на спине? — осведомился профессор и, получив ответ, сунул в уши концы трубок фонендоскопа. Он тщательно прослушал Балашова, задал еще несколько вопросов, затем встал, выпрямился, сказал Магире-ханум;— По-моему, следует разрешить ему лежать на боку.
Этой минуты Балашов ждал с нетерпением. Постоянно лежать на спине было для него ужасным мучением. Грудь словно придавлена тяжелым камнем, позвоночник как бы оцепенел, повернуться бы на бок хоть на одну минуту, не сесть — где уж там! — просто повернуться на бок,— это желание, казалось, было сильнее жажды в знойной пустыне. Вон Николай Максимович может лежать на боку, сколько душа желает,— и артист представлялся Балашову самым счастливым человеком на свете. Но вот настала желанная минута и для Балашова. Но вдруг он оробел, не решался пошевелить ни рукой, ни ногой.
Авиаинженер Балашов немало летал; однажды ему пришлось сажать самолет на «брюхо» — в воздухе отказал мотор. Спасение в одном — умело приземлиться. Однако с приближением к земле возрастала опасность катастрофы. Хотелось нажать на рычаги и снова поднять самолет в воздух... Вот и сейчас Балашов переживал столь же мучительное чувство. Лоб его покрылся испариной, он уже хотел просить Абузара Гиреевича, чтобы тот отменил свое решение до следующего обхода. Ведь немало ходило рассказов о том, как больные инфарктом погибали при неосторожной попытке встать или повернуться.