— Связь с заводом, конечно, дело хорошее,— начала она таким тоном, от которого у Гульшагиды забегали мурашки по спине,—но свои больничные дела тоже не следует забывать. Напомнили бы вы сестре Диляфруз, что в нашем обществе существует такая необходимая вещь, как моральный кодекс.
— Разве Диляфруз что-нибудь натворила? — недоуменно спросила Гульшагида.— По-моему, она скромная девушка.
— Скромная! — усмехнулась Клавдия Сергеевна, выпустив прямо в лицо Гульшагиде клубы папиросного дыма, и злорадно принялась рассказывать, что Диляфруз... «путается с Мансуром».— Разве сын профессора Тагирова пара простой медицинской сестре! — продолжала Клавдия Сергеевна.— На что эта замухрышка может надеяться?
Диляфруз с Мансуром... Вот уж что не могло прийти в голову Гульшагиде. Она не хотела верить Клавдии Сергеевне. Но почему же Диляфруз краснеет и сторонится Гульшагиды? Уж не потому ли, что в свое время и о Гульшагиде поговаривали, будто у нее «что-то есть» с Мансуром? Прошептались и перестали. Неужели Диляфруз все еще помнит этот слушок?..
До чего надоели всякие сплетни! Плюнуть на них— и жить своим умом. Давно бы пора, ведь не семнадцатилетняя девушка. Она холодно посмотрела на Клавдию Сергеевну и молча прошла мимо нее.
Но разговор этот все же запомнила. Правда, Гульшагида и не подумала читать мораль Диляфруз. Однако неприятный осадок остался, и временами ревность терзала сердце. В такие минуты Гульшагида сторонилась людей, замыкалась в себе. Кому нужны ее страдания? Главное сейчас в другом: завоевать доверие больных. Ей все еще не удается это. Наверное, сама виновата: слишком занята своими переживаниями. А ведь больные очень чутки, быстро улавливают равнодушие врача.

* * *
Сегодня в отделение Гульшагиды поместили старичка гипертоника. У пожилых людей гипертония частое явление. Гульшагида решила навестить больного, хотя его положили уже после очередного обхода. Захватив аппарат для измерения кровяного давления, она направилась в палату.
Новый больной лежал на койке у окна; за окном — солнечный, морозный день; крыши домов белые, дым из труб стоит столбом, ветер не колышет деревья сада, тоже опушенные инеем.
— Здравствуйте, бабай! — Гульшагида подсела на койку к больному и сразу узнала в нем старика, у которого летом так часто покупала цветы.— Что у вас болит, Муртаза-бабай?
— Я где-то словно бы видел тебя, дочка? — старик разглядывал Гульшагиду из-под согнутой ладони.
— Конечно, видели. В прошлом году я чуть ли не каждый день приходила к вам за цветами.
— Ай, милая! Теперь узнал. Ну как ты поживаешь?— Старик протянул ей обе руки.— Давай поздороваемся. Долго ты не показывалась, Я уж думал — уехала куда-нибудь.
— Работала в деревне.
— Да, да, ты ведь как-то говорила, что деревенская... Разговор уходил в сторону и мог затянуться.
— Скажите, на что жалуетесь, бабай?
— Какая-та мудреная хворь сидит во мне, дочка. Гупрытыптай, что ли, называется. Из-под затылка в черед будто острый клин вбивают. Голова, как у полоумного, все клонится вниз. Тяжелая, прямо песком набита! А в глазах — туман, словно из угарной бани только что вышел. И мутит часто. Ноги, как у пьяного, заплетаются...
— У вас, должно быть, гипертония, бабай.
— Вот-вот! — закивал старик.
— Откуда она взялась у вас, Муртаза-бабай? Вы ведь цветовод, все время на свежем воздухе.
Старик помрачнел.
— Эх, дочка! От палисадника Муртазы и следа не осталось. Может, и хворь моя оттого приключилась. Этого уже я точно не могу сказать...
— На новое место, что ли, переехали — пришлось бросить полисадник?
— Если б переехали, не обидно... А то ведь...— старик безнадежно махнул рукой со вздутыми венами.— Из-за одного негодного пензонера все началось.
— Какого пенсионера?
— Да завелся у нас по соседству такой кляузный человек. Делать ему нечего, только и знает кляузничать. Теперь многие старики получают пензию, а все же не перестают заниматься чем-то полезным. А этот... Разве обязательно писать кляузу на соседа? Ежели я что не так делаю, так приди объясни мне. Коль правда, я и сам пойму. А он только и знает, что бумагу пачкает. Грамотный, вишь ты. Вот и донес на меня. Дескать, занимается старик подпольной торговлей цветами... Ты видела мой палисадник. Сколько можно вырастить цветов на участке величиной со скатерть? Только и удовольствия было — попить со старухой чайку среди цветов! А под осень, бывало, наделял букетами первоклассников, что живут по соседству. Они только и крутятся возле меня: «Бабай, а мне дашь цветов? А мне дашь?..» Ну, нечего греха таить, продашь десятка два букетов. Так разве на этом разбогатеешь! Семян, рассады, удобрений надо купить... Эх! Вот этот пензонер и погубил мой цветник. Пришли по его навету люди и приказали: «Кончай, старик, спекулировать. Мы коммунизм строим, цветов в парке хватает». Да кабы хватало — другое дело. А то ведь просят люди — одному для учительницы, другому для невесты, третьему...