Гульшагида слушала и невольно думала: а что сказала бы она, если бы вышла на трибуну? Ведь она не передвигала через горы и овраги огромные железные конструкции, высотой в сорок метров и весом во многие десятки тонн, не карабкалась по железным каркасам, не
рисковала жизнью, как этот монтажник-высотник. Ее труд нельзя выразить в литрах, в метрах, в тоннах, как это могут сделать доярки, хлеборобы, ткачихи. Она оберегает здоровье людей. Правда, человек может творить великие дела лишь при хорошем здоровье. Но кто думает об этом в ту пору, когда пышет здоровьем?
Вот слово предоставили Николаю Максимовичу Любимову. Гульшагида подумала, что он и здесь не удержится, чтобы не рассказать о чем-нибудь смешном. Нет, когда нужно, Николай Максимович умеет быть и серьезным. Все же артист остался артистом. Он не поднялся, как другие ораторы, на трибуну. Он подошел к самой рампе и остановился, скрестив руки на груди, чуть наклонив голову набок. Помолчал, словно в раздумье, затем выпрямился, простер руку перед собой.
— Вы, товарищи делегаты, не нуждаетесь в проповедях. Вы собрались здесь не для того, чтобы слушать пышные слова. Вы прежде всего люди дела. Здесь выступали нефтяники, комбайнеры, текстильщики — рассказывали о своих славных делах. Я —работник искусства, артист. Мой труд не выразишь в цифрах. Возможно, поэтому некоторые недальновидные начальники отмахиваются от театра. Это, дескать, несерьезно, всего лишь игра. Нет, друзья мои, подлинное искусство обладает такой силой, что может перевернуть душу человека. Оно, как в волшебном зеркале, может показать человеку самого себя. Театр вдохновляет людей на великие дела, на подвиги. В настоящем искусстве всегда виден человек— строитель и борец за новую жизнь. Это уже не шутка, не игра! Короче говоря, друзья мои, наш театр служит коммунизму.
Возможно, кто-то из вас подумает: «Эту Америку открыл старик!» Да,—но этот старик всю свою жизнь посвятил театру. И вот сейчас от всего сердца он хочет сказать вам: мало знать простую, но глубокую истину о силе искусства, надо оправдать ее на деле. Запомните,— не воспитав в людях чувство прекрасного, невозможно построить коммунизм. Коммунизм — это прежде всего прекрасное в человеке! Любите, оберегайте, но и будьте требовательны к нашему искусству! Делегаты дружно аплодировали Любимову. Вскоре начали выдвигать кандидатов в делегаты на Двадцать второй съезд Коммунистической партии Советского Союза. И вдруг Гульшагида с изумлением услышала, что названа ее фамилия. Сначала она не поверила своим ушам: должно быть, ослышалась или же назвали другую Сафину? За что ей, скромному работнику, такая честь? Она любит свое дело — только и всего... Но земляки — взглядами, кивками — уже поздравляли ее. Они не удивляются тому, что имя сельского врача поставлено рядом с именами, прославленными на всю страну. Значит, любовь и преданность делу партия ценит так же высоко, как и подвиг.,. В перерыве Гульшагиду горячо поздравил и секретарь райкома Гарифулла-абы, пожал ей руку. Подоспел и Николай Максимович, выражая шумный восторг. Гульшагида уже не знала, куда повернуться, кому отвечать.
В заключение начался концерт звучным маршем Сайдашева. Слушая музыку, Гульшагида думала про себя: «После концерта не пойду в гостиницу. Одна поброжу по городу. Слишком много волнений, новых мыслей и чувств. Надо прийти в себя, успокоиться». Но намерение это не удалось осуществить: едва кончился концерт, опять откуда-то взялся Николай Максимович и, не желая слушать отговорок Гульшагиды, повел ее к себе в гости.
Любимов жил неподалеку от оперного театра. В прихожей их встретили, приплясывая, две маленькие собачонки. Хозяин, еще не сняв пальто, опустился на корточки перед своими любимицами, принялся гладить, называя ласковыми именами. Только после этого он познакомил несколько растерявшуюся Гульшагиду со своей женой.
Квартира у Любимовых словно небольшой музей или антикварный магазин. На стенах — картины в добротных рамах, портреты знаменитых артистов и артисток, в шкафах — дорогая посуда, вазы, статуэтки. И кушанья подавали на каких-то особых тарелочках с замысловатыми золотыми каемками; ложки, вилки, ножи — серебряные. Николай Максимовичи дома остался верен своей шутливости. Гульшагида много смеялась над его рассказами и забавными выходками. И вдруг мелькнула мысль: «Что, если Мансур звонил ко мне в гостиницу? А может, приходил, спрашивал?..» Ее уже не радовала нарядная квартира артиста, не веселили шутки гостеприимного хозяина.