Бибисара принесла до хруста накрахмаленный халат и, помогая гостю застегивать пуговицы, повела свой разговор:
— Гали печется о своем, Вали — о своем. У меня к вам вопросик есть, товарищ профессор. У нас лежал больной по имени Мутагар. Так вот он все, бывало, жаловался: «Доктора не знают,— лечат мне голову, а у меня смерть идет от ног к сердцу». А покойный Ком бай Хурматулла другое утверждал: «Коли голова здорова, ногам нечего бояться». Все просил голову беречь ему. Не можете ли рассудить, товарищ профессор, кто из них прав? Когда ангелы спят, шайтан считает себя хозяином неба. Я тоже так: когда доктора уходят, я остаюсь на ночь за главного. Больные спрашивают меня о том о сем, а я ответить не могу.
Янгура сделал нарочито озабоченное лицо.
— Это очень большой вопрос, апа. Чтобы ответить на него, нужно быть мудрецом, подобно Ходже Насреддину. Говорят, Ходжа так отвечал на этот вопрос: «Смерть подкашивает умным людям ноги, дуракам ударяет в голову, а ежели больной ни глуп, ни умен, смерть поражает ему сердце».
И Янгура рассмеялся, довольный своей шуткой.
— А-а-а...—протянула Бибисара.— Спасибо за объяснение. В благодарность принесу воды и вымою вам машину.
— Не нужно, апа. Двумя ведрами ее не отмоешь. Подъеду к речке, там и вымою.
— Что за разговор! Если двух ведер не хватит, Аглетдин бочку привезет. Профессору не годится ездить в запыленной машине.
— Дорога дальняя,—оправдывался Янгура.
Воспользовавшись минутой, Гульшагида вышла в коридор, позвала Аглетдина: «Нехорошо отпускать гостя, не напоив чаем. Пожалуйста, бабай, предупредите Сахипджамал, чтоб накрыла стол».
Потом она показала Янгуре больницу. Новоиспеченный профессор расспрашивал больных о недугах, даже осмотрел нескольких. Потом Гульшагида пригласила было его к себе на квартиру — перекусить с дороги, выпить чаю.
— Спасибо, ничего не хочу,— отказался Янгура,— А вот сад ваш посмотрю с удовольствием. Я люблю сады.
— Пойдемте посмотрим,— согласилась Гульшагида,
на этот раз испытывая какую-то неловкость.
Сняв теперь халаты, они через поросший травой больничный двор прошли прямо в сад. Земля под яблонями была густо усыпана белыми лепестками, будто снег выпал.
— Какой богатый цвет!.. И вот — осыпался! — как бы сожалея, заметил Янгура.— И все же, Гульшагида-ханум, вы как в раю живете. В городе, среди каменных домов, в копоти и толчее, только по утрам бывает относительно чистый воздух. Уж не переехать ли и мне работать в деревню? — Склонив голову набок, он загадочно взглянул на Гульшагиду.
Гульшагида молча шла по яблоневой аллее. На ней — ситцевое платье с короткими рукавами. Но как оно к лицу ей! Янгуре казалось — он в жизни не видел, чтобы простенькое платье так красило женщину. Но Гульшагида была не очень-то довольна своим ситцевым платьем, дешевенькими белыми босоножками. Собираясь на стройку, она нарочно надела все старенькое. А сейчас досадовала: «Наверно, совсем замухрышкой выгляжу, надо же было ему именно сегодня приехать».
— Вы не ответили на мой вопрос,— мягко напомнил Янгура.
— Ив деревне разная пора бывает, Фазылджан Джангирович»— сказала Гульшагида.— Не преувеличивайте здешних красот. Горожанину, привыкшему к удобствам в быту, иногда бывает в деревне трудно.
— Сами-то вы не жалуетесь,— возразил он.
— Я — совсем другое. Я родилась и выросла в деревне.
— Но вы как будто собираетесь переезжать в Казан? — Янгура краешком глаз опять пытливо взглянул на Гульшагиду.— Или это только слухи?
Гульшагида покачала головой.
— У меня была мечта продолжать учебу, но... вряд ли решусь.
— Что же мешает этому?
— Особых помех вроде бы нет. Так, неуверенность в себе,— боюсь, что способностей маловато.
Заметно было, что Янгура не совсем доволен ее ответом. Но он промолчал и больше уже не спрашивал ни о чем. Они дошли до самой реки Акъяр, остановились на краю обрыва. Отсюда открывался удивительно красивый вид. Узкая, всего метров десять шириной, но глубокая и быстрая речка петляла то между кустарниками, то среди поля, расстилавшегося, как зеленый бархат, до самого горизонта, а там, на горизонте, темнела гряда леса.