«Дорогая Гульшагида-апа!
Простите — столько времени не писала Вам. У меня случилось большое горе. Умерла во время операции моя старшая сестра Дильбар — единственный близкий мне человек,—может, до вас уже дошел слух об этом. Оперировал сестру Мансур-абы. После нее остались двое детей. Сестра и муж ее очень любили друг друга. Теперь от горя он словно тронулся в уме. Как-то напился пьяным, схватил нож, принялся кричать на всю улицу; «Зарежу я этого доктора! И сам зарежусь!» Собрался народ, еле отняли у него нож...»
Далее Диляфруз сообщала, что Дильбар должна была оперироваться у Фазылджана Янгуры. Но он так грубо, нетактично повел себя, что Дильбар, не дожидаясь начала операции, встала со стола и ушла к себе в палату. Потом заявила, что желает оперироваться только у Мансура Абузаровича.
Диляфруз писала еще, что среди личных вещей сестры, которые вернули из клиники, она нашла неоконченную записку, написанную рукой сестры, заложенную в книгу, которую Дильбар читала перед самой операцией. Записка показалась Диляфруз очень странной, и поэтому она хотела бы посоветоваться с Гульшагидой: следует ли кому-нибудь передать ее или уничтожить? Содержание записки Диляфруз изложила своими словами. Действительно, это был очень странный документ, наводящий на тревожные мысли и подозрения…
— Ты скоро, Гульшагида? Ведь заморозила Аглетдина. И баня, наверно, совсем остыла! — опять послышался над ухом сердитый голос Бибисары.
Словно в тумане, Гульшагида вышла из кабинета, уселась в кошевку. Все вокруг — больничный двор, конюшня, поленницы дров — плыло куда-то.
Едва Аглетдин-бабай тронул вожжи, сытый, приплясывающий от нетерпения конь с места рванул вперед.
— Эге-гей, берегись! — во весь голос заливался Аглетдин.— Давай, милый, прибавь, а то последний пар уйдет из бани!
«Баня... березовый пахучий веник... Нет, мне уже нынче, пожалуй, не до бани, не до веника,— невесело подумала Гульшагида.— Хватит и того, что было».
Но ей суждено было пережить еще одно испытание. Не успела она дома выслушать и половину упреков Сахипджамал, не успела как следует остыть после бани, снова примчался Аглетдин-бабай — в больницу привезли ребенка в очень тяжелом состоянии. Гульшагида, наскоро одевшись, опять бросилась в кошевку. Из палаты вышла уже перед рассветом,— к утру ребенку стало лучик. Гульшагида ужасно устала. Едва села в кошевку, сейчас же задремала. На этот раз Аглетдин-бабай ехал но улицам Акъяра медленно, не выкрикивал своего: «Эге-гей!»
Писатели, художники, ученые веками спорили о загадочности женского сердца. Этот спор не решен и сейчас, и трудно сказать, кончится ли он когда-нибудь, ибо душа женщины — бездонный океан и, кроме того,— сколько миллионов женщин живет на земле, столько и женских сердец, не похожих одно на другое... Так думал Мансур, вспоминая о Гульшагиде. А вспоминал он о ней все чаще — весна ведь обновляет чувства человека. В своих раздумьях и воспоминаниях он все время становился в тупик перед сложностью загадочностью женской натуры.
Когда пришло первое письмо из Акъяра, от Гульшагиды, на Мансура нахлынули противоречивые чувства радости, удивления и огорчения. Рассуждая трезво, Гульшагида не должна бы писать ему. А уж о том, чтобы протягивать руку дружбы,— и говорить нечего. Разве можно забыть, как она холодно, почти враждебно, рассталась с ним в последний раз, как уничтожающе посмотрела сначала на Ильхамию, потом на него, Мансура...
Тогда Мансуру показалось, что ему в глаза наплевали,—целую ночь он терзался оскорбленным самолюбием. Он был убежден, что именно в эту минуту Гульшагида вычеркнула его из памяти,— нет, не просто вычеркнула, а вырвала с корнем. Теперь она должна бы мстительно радоваться его неудачам и несчастьям. Наверно, так оно и есть, думал он. По словам Ильхамии,— Мансур плохо верил ей, но бывают минуты — не хочешь, да поверишь, хотя бы на время.— Гульшагида якобы близка с Янгурой. Значит, она должна окончательно возненавидеть Мансура.
И вдруг — это письмо. Туманное, но отнюдь не враждебное, Гульшагида призывает не отступать ни перед какими-то трудностями, бороться за свое счастье. Как это понять?.. Искренность или женское притворство? Да и вообще — о чем идет речь?..