— Без изменений, Гульшагида-апа,— ответила сестра и в мгновение ока скрылась в приемном покое, откуда доносился оживленный голос врача Салаха Саматова.
Гульшагида сняла плащ, надела белый халат, поправила перед зеркалом накрахмаленный колпачок. Дверь четвертой палаты открыта. Было еще рано. Но Николай Максимович Любимов уже бодрствовал. Инженер Андрей Балашов, привязанный лямками к кровати, спад, как скованный богатырь. Он совсем недавно перенес тяжелый инфаркт — вот его и привязали, чтоб не переворачивался, не делал резких движений во сне. Похрапывал и сосед Балашова.
Гульшагида кивком головы ответила на приветственную улыбку. Николая Максимовича и прошла к Зиннурову. Больной, услышав ее осторожные шаги, открыл глаза; взгляд его был полой страдания. Лицо необычайно бледное, на кончике носа и губах синюшный оттенок; пульс был по-прежнему слабый. Но сознание сегодня ясное, Зиннуров, даже отвечал на вопросы врача, жаловался на неутихающую боль под левой лопаткой и тошноту. Одышка мучила только с вечера; сейчас в сердце осталось ощущение сдавленности.
Посидев у койки больного, Гульшагида вышла в коридор. Из окна видна была садовая дорожка. Соседи Гульшагиды по общежитию только еще шли в больницу. Они смешались с толпой студентов, но их нельзя было спутать с зеленой молодежью. Слушатели курсов выглядели взрослей, серьезней. Это уже врачи со стажем. Им приходилось много раз переживать вместе со своими больными радость выздоровления, испытывать и горечь неудач, сознание своего бессилия перед губительной болезнью. Приятно чувство победы над недугом, когда найден правильный путь лечения, но сколько терзаний выпадает на долю молодого врача при неудачах — и упреки, совести за неправильный диагноз, и позднее раскаяние в "неосмотрительности... Большинство слушателей курсов приехало из сел, из районных центров; им в трудные минуты не с кем бывает посоветоваться. Выпадают ночи, когда их по нескольку раз будят и увозят к больным. Уходя в гости, они оставляют соседям адрес или номер телефона своих знакомых, родственников,— ведь нередко даже в кино, или в театре раздается голос служителя: «Доктора такого-то требуют к выходу!..»
Все еще смотря в окно, Гульшагида увидела трех человек, не похожих ни на студентов, ни на слушателей курсов. Слева шла пожилая женщина в потертом плюшевом пальто, желтых ичигах с калошами и в белом вязаном платке; в середине — молоденький морской офицер; справа от него—худенькая девушка в легком жакете. У парадного входа девушка приостановилась; недоуменно посмотрела на верхушки деревьев,— и ветра нет, а листья все падают и падают. Крупный, оранжево окрашенный кленовый лист опустился ей на плечо. Она сняла его, с любопытством подержала в руке и отдала моряку, а сама заторопилась войти в подъезд.
В полукруглом вестибюле с высоким потолком и кафельным полом, куда спустилась Гульшагида, чтобы встретить своих товарищей, на снова увидела этих троих людей. Девушка уже сняла жакет, набросила на плечи халат. Вот она приблизилась к моряку, тихо сказала:
— Ты иди, Ильдар, иди...
И, не дожидаясь ответа, зашагала вверх по лестнице.
— Асия! — позвал моряк.
Девушка в замешательстве остановилась. Минуту другую постояла с опущенной головой и наконец обернулась. Темно-карие глаза ее влажно блестели. Моряк направился было к ней, но она быстро-быстро замахала худенькими руками, всем своим видом говоря: «Нет, нет, не надо!»
Тут вмешалась сопровождавшая их женщина:
— Доченька, попрощалась бы с Ильдаром как следует. Как знать... с болезнью не шутят.
— Мама, пожалуйста!..— крикнула девушка.
В голосе ее прозвучала такая боль, что Гульшагида вздрогнула, невольно взглянула на моряка. Тот сорвался с места, вмиг очутился рядом с девушкой.
— Ты чего-то скрываешь от меня? — с тревогой спрашивал он.— Что с тобой, Асия? Скажи, не таись!..
— Э, сынок, что нам скрывать от тебя...— отозвалась женщина.— Просто мы не успели тебе сказать — ты приехал неожиданно, в последнюю минуту... Мы уже договорились с профессором. Он назначил точное время...