Янгура выхватил из его рук бумагу и, ни слова не говоря, стремительно вышел из кабинета.
— Уф! — облегченно вздохнул Самуил Абрамович, утирая платком пот со лба.— Сколько разговоров...
Все поднялись и, окружив Мансура и Юматшу, продолжали горячо обсуждать происшедшее.
Самуил Абрамович, послушав эта разговоры, счел необходимым напомнить:
— Надеюсь, коллеги, все, что происходило здесь, останется глубоко между нами.
Невоздержанность двух молодых хирургов напугала его еще больше, чем вспыльчивость своенравного Янгуры. К Янгуре он привык и уже давно пришел к заключению, что выходки его хотя и неприятны, но не доставляют длительных хлопот. А молодежь... кто знает, чего можно ждать от молодежи, того и гляди все вверх дном перевернет. Самуил Абрамович помолчал, выждал, будто прислушиваясь к дальним, затихающим раскатам грома, затек отозвал в сторонку Мансура.
— Если больная будет настаивать, операцию проведете вы.
— Я не хотел бы браться — после таких обвинений.
— Не торопитесь с отказом, Мансур Абузарович. Сначала подумайте хорошенько! Не спешите рубить сплеча. Вы молодой, способный хирург. Надо же вам браться за ответственные операции.
Последние два-три дня Янгура совсем не появлялся в клинике. Но подобно тому, как караван не останавливается в пути из-за того, что спотыкается один верблюд, так и жизнь клиники, трудная, порой мучительная, шла своим чередом. Поступали новые больные, выписывались те, кто выздоровел, производились операции. Но когда речь заходила о том, кто будет оперировать Салимову, врачи замыкались, отмалчивались. Колебался и Мансур. В принципе он уже согласился оперировать Салимову, но неприятное чувство неуверенности в себе порой тяготило его. Он и удивлялся и сердился на себя. Перед тем как приступить к операции, нужно было полностью освободиться от этих проклятых сомнений. Сегодня он решил уйти домой пораньше и как следует отдохнуть. Не зря говорят: «Отдохнешь телом — и душа окрепнет».
После всего случившегося, наверно, и другие хирурги на месте Мансура не сразу согласились бы оперировать Салимову. Но сама больная буквально умоляла Мансура не отказываться. Долг хирурга обязывал молодого Тагирова уважить просьбу больной. Все же он навестил Салимову и попросил ее откровенно объяснить: почему она ушла с операционного стола? Почему не захотела довериться опытному Фазылджану Джангиро-вичу? Неужели из-за страха? Но ведь в интересах самого больного в любом случае надо преодолеть страх.
— Нет, не только из страха! — запротестовала Салимова.—Коли уж случилось такое... даже если боишься... Сперва я ведь сама хотела, чтобы именно Фазылджан-абы провел операцию. В газетах его так хвалили... Ну, я думала, что он другой человек... Я призналась ему, что перед операцией хотела бы посмотреть на своих детей. А он... Нет, больше не могу говорить. Простите,..
Таким образом, предельно искреннего и обстоятельного разговора не получилось. Можно было догадываться: в свидании с детьми больная хотела обрести душевную крепость. А Янгура не понял этого, почему-то отказал в просьбе. И дал повод думать о себе как о черством человеке. Но это были только догадки.
И вот накануне операции Мансур еще раз зашел к Салимовой. Вечерело. Палата была залита красновато-розовым светом заходящего солнца. Салимова лежала на койке, укрывшись до подбородка белым одеялом. Тот же красноватый отблеск падал и на одеяло и на осунувшееся лицо больной. А в уголках губ ее, казалось, навсегда застыло выражение глубокого терпения, готовности к испытаниям и огромного невысказанного горя. Когда она увидела входящего в палату Мансура, губы ее дрогнули.
— Вы не волнуйтесь,— попросил Мансур и, присев на стул, взял руку больной, чтобы проверить пульс.— Я верю в вашу силу воли, Дильбар-ханум. Вы должны помочь мне. Обещаете?
— И я верю вам, Мансур Абузарович. Пожалуйста» делайте свое дело,— просто сказала Салимова.
— Спасибо. Но еще раз прошу — помогите мне, Дильбар-ханум.
Салимова разволновалась. Одеяло на груди у нее то опускалось, то поднималось. Книга, лежавшая на одеяле, соскользнула, упала на пол. Когда Мансур наклонился, чтобы поднять ее, Дильбар резко вздрогнула. Она взяла книгу, торопливо спрятала под изголовье, снова закрыла глаза. Между тем красновато-розовые тона в палате сгустились, солнце смотрело прямо в окно.